— Хорошо, принимаю.
Загрузка выскакивает в отдельном окошке на мониторе. Петабайты проносятся из конца в конец окошка пучком зеленых электронов.
— А как сама? — спрашиваю я.
Ирка приближает лицо к объективу камеры. Ее глаз на мгновение занимает все доступное пространство.
Глаз — серо-зеленый.
— Что, плохо выгляжу?
Я улыбаюсь.
— Нет. Вижу даже, постригла челку.
— А, это, — Ирка кокетливо взбивает волну рыжеватых волос, — внесла некоторое разнообразие. Тебе нравится?
— Очень, — говорю я.
Ирка смущенно краснеет.
— А у нас здесь одни базальты, — говорит она. — Вулканической активности миллионов двести как нет, почва состоит из кремнезема, оксидов железа, алюминия и магния, в избытке фтора и фосфора.
— Скучно?
— Ну, немного, — вздыхает Ирка. — Но ты не думай, что я совсем уж скучаю. У меня два десятка проектов. Три лаборатории, спасательная станция, энергетика, роберы, оксигенные микроорганизмы, наблюдение звездной активности…
Я снова улыбаюсь.
— Я знаю.
— Ах, да, — Ирка поворачивается в кресле, демонстрируя панель с датчиками во всю стену у себя за спиной, — тогда я покажу тебе вот что.
Откуда-то снизу она достает планшет и направляет его экраном ко мне. На планшете — картина: темно-оранжевые горы, красный песок, резкие тени и ползущий вдалеке желтый модуль. След от гусениц похож на выдавленные в песке ступеньки. Небо — серо-стальное, голубоватое, мятое, словно летящий по ветру шарф. Цвета избыточно ярки, линии густы и не имеют строгости.
— Экспрессионизм? — спрашиваю я.
— А похоже? — спрашивает Ирка, с удивлением заглядывая в планшет.
— Наверное. Не силен. Настроение души?
Ирка смеется.
— Хочешь, подарю?
— Давай, — киваю я.
Приемник звякает. Принтер, шурша и пофыркивая, начинает печатать картину в большом разрешении. Иркино лицо прорезает косая линия помех.
— Ой, слушай! — спохватываюсь я. — У меня два больших пакета обновлений. Один для общей информационной базы. Другой — для функционального ядра. Оба протестированы, проверены на совместимость. Скоро еще для роберов будет мультиобновление. Но, наверное, уже завтра.
— Хорошо, принимаю.
Монитор темнеет. Я жду. Большие массивы данных часто перебивают визуал.
— Поймала, — говорит Ирка. — Кстати, у нас тут намечается небольшая буря. Я могу быть недоступна в следующий сеанс.
— Что за бур-ря?
Голос мой грассирует, мягко раскатывает «р», как это без труда удается моей собеседнице. Ирка хохочет, но потом становится серьезной.
— У местной звезды есть буйные периоды, — говорит она. — Очередной прогнозируется через пару дней.
— Надеюсь, ничего серьезного?
— Экранируюсь, как и раньше. На местности есть, где укрыться. Две безопасных зоны в десятичасовой доступности. Так что не переживай.
— Не могу. Я все время за тебя переживаю, — говорю я.
Ирка улыбается. Мы смотрим друг на друга. Через Иркин лоб ползет морщинка помехи.
— Ладно, — говорит, отмирая, Ирка, — картину получил?
Я бросаю взгляд на принтер. Картина лежит в лотке, выгибаясь оранжевым краем.
— Да.
— Там подпись, — говорит Ирка. — Ну, все, пока.
Монитор темнеет. Огонек абонента гаснет.
Вздохнув по окончившемуся сеансу, я вытягиваю картину, расправляю ее перед собой. Модуль упорно взбирается в небо по красному песку. Красиво. Густые мазки пахнут чужим миром. Нет, модуль не отдаляется, наоборот, модуль спешит к точке встречи. Я в этом уверен. В правом нижнем углу — подпись.
«Системному оператору И. с любовью».
Через три дня Ирка на связь не выходит. Предупрежденный, я не беспокоюсь. Эфир забит помехами. Ладно, буря так буря. Бур-ря. Как долго она может продолжаться? Наверное, Ирка сказала бы мне, если электромагнитные возмущения на местности грозили бы лишить нас и второго сеанса. Значит, можно особо не переживать.
На всякий случай я поднимаю ее последние отчеты по звездной активности. Ну, да, бури случаются, и жесткое излучение периодически «щупает» поверхность.
Пять, шесть баллов по унифицированной шкале планетарного индекса. Иркины экраны это не пробьет. Даже девять баллов в течение получаса не выведут модуль из строя. А выше звезда, похоже, родить в данный момент не в состоянии. Так что спокойно, Игорь, спокойно, говорю я себе.
Но что-то внутри подергивает.
Я вызываю Жорика Сапковских, который молчит вторую неделю. Жорик исследует смежные с Иркой сектора, но ближе к созвездию Пегаса. Основательный, медлительный увалень, вот что я о нем думаю.
— Да? — отзывается он на мой запрос.
Голос у него вечно недовольный. Жорик выбрал себе образ занятого интроверта и не собирается от него отказываться.
— Жорик, куда ты опять пропал? — спрашиваю я.
— Не понял вас, — отвечает он.
— Это Игорь, код ноль-ноль-один, ЦСО «Кербер», системный оператор.
— Принято. На связи универсальный модуль «Кафа», код ноль-один-три, Жорик.
Визуал Жорик принципиально не дает, по экрану бегут цифры техсостояния модуля.
— Самочувствие?
— Приемлемое.
— От тебя никаких данных последние десять дней, — говорю я.
— Коплю, — отвечает Жорик.
— Это не оговоренное действие.
— О, Господи! — Я так и вижу, как Жорик заводит глаза к низкому колпаку рубки, мысленно высказывая мне все, что у него там накопилось. — Игорь, системный оператор, я в процессе перехода. Какие данные?
На мониторе высвечивается карта с пунктиром перемещения модуля из одной планетной системы в другую. Расчетные точки перехода отмечены красным.
— Прости, не заметил, — говорю я. — Ты можешь связаться с Ириной?
— Которая ноль-один-два?
— Да. «Гиба».
— Ты к ней неровно дышишь, — констатирует Жорик.
— У нее там буря, — оправдываюсь я.
— О!
— Я серьезно.
— Я уже посмотрел, — говорит Жорик. Он какое-то время сопит в динамик. — Нет, связи нет. Помехи. Она просила о помощи?
— Нет. А ты не можешь к ней подскочить? Ты вроде бы не так далеко от ее сектора. Я дам координаты.
Жорик фыркает.
— Пиши императив.
— У меня нет полномочий, — говорю я.
— Полномочий нет, форс-мажора нет, — перечисляет Жорик. — Системный оператор ноль-ноль-один, ты надо мной смеешься? У меня своя программа.
— Не смеюсь, — говорю я. — Мне просто не спокойно.
— А, сейчас, — говорит Жорик.
Принтер кашляет и выплевывает длинный список на четырех листах. Я беру их в руки. «Галлампейский гриб» — попадается мне среди прочего.
— Что это? — спрашиваю я.
— Список успокоительного, — сообщает Жорик. — Традиционные медикаментозные средства, земные народные, инопланетные. Надеюсь, что-то да поможет.
— Очень-очень рад, — кисло говорю я.
Жорик отключается. Я спускаю список в утилизатор. Так, что делать? Ждать еще три дня? Стойкий ли я системный оператор?
Прикнопленный к стене желтый модуль ползет в небо.
Меня хватает всего на двое суток. Я плохо сплю. Я вижу сны, полные тревожных оранжево-красных пейзажей и затираемых ветром следов.
Связи нет.
Глупо, глупо куда-то бежать, убеждаю я себя. Но просматриваю возможные маршруты до сектора Рыб. Она со всем справится, говорю я себе. И одновременно рассчитываю, за какое время у меня получится одолеть сто семьдесят световых лет. Ты — идиот? — спрашиваю я себя. Не можешь потерпеть? И связываюсь с четырьмя транспортами, идущими к транзитному узлу, выясняя, какой может взять меня на борт.
Три отпадают сразу. Два не приспособлены для перевозки человеческих особей. Экипаж третьего готов разместить меня в контейнере с замороженным мясом. Если, конечно, я обеспечу себя достаточным запасом кислорода…
Четвертый транспорт, пузатый пассажирский шонгэн с непроизносимым названием, имеет буковку «м» в трек-листе, то есть, принадлежит маддирцам.
Мы замирились совсем недавно, лет тридцать назад, и отношения между Маддир-Эт и Содружеством все еще оставляют желать лучшего. В сущности, купив место на шонгэне, я рискую быть «по ошибке» выкинутым в космос. Но другого выхода у меня нет. Никто под меня и мои страхи прыжковый корабль в центре не выделит.
Получив заказ на кислородную капсулу, капитан шонгэна тут же требует соединения.
Я разворачиваюсь к монитору. Как и все маддирцы, капитан похож на ящерицу ростом со среднего человека, помещенную в гофрированную банку с отверстиями для головы и передних конечностей. На сером лупоглазом лице его выступает розовый узор удивления. Он прищелкивает широкой пастью, и переводчик шепчет мне в ухо:
— Вы — человек.
— Несомненно, — отвечаю я.
Маддирец слушает короткие пощелкивания переводчика. Чешуйки на его лице белеют, когда он пытается взять себя в лапы. Наверное, в знак дружбы я мог бы поделиться с ним копией «успокоительного» списка Жорика.
— Вы хотите лететь до Каэр-Натха? — спрашивает капитан шонгэна.
— И даже дальше, — говорю я.
— Зачем?
— Есть тот, кто нуждается в моей помощи.
Маддирец зеленеет от уважения.
— Это я понимаю, — пощелкивает он ороговевшими пластинками языка о свод пасти. — В этом мы похожи.
Я выписываю себе командировочный трек, подбираю необходимое оборудование, робера-помощника и отправляюсь на шонгэн. Связи с Иркой нет как нет, и это заставляет меня торопиться.
Я лечу, милая!
Ни для кого не секрет, что раньше кислородные капсулы в маддирских кораблях использовались для транспортировки пленных. Они узки, как пеналы. У них круглое окошко на створке — заглядывай не хочу.
В сущности, весь путь до транзитного Каэр-Натха я провожу под пристальным наблюдением взрослых и не очень взрослых маддирцев. Кто-то из них коричневеет от презрения, кто-то, как кровью, наливается злостью. Дети желтеют от любопытства, указывая на меня суставчатыми лапками. Я так и слышу, как им в прищелкиваниях объясняют: если оторвать человеку конечность, то новая у него не отрастет. Но и умрет он не сразу. Поэтому лучше отрывать голову.