— Не надо так плохо о нас думать. То, что вы с риском для жизни вручную развернули корабль, особо выделено в отчете.
— А смерть Шапирова? Я надеюсь, нас не обвинят в ней?
— Все понимают, что смерть была неизбежной. Хорошо известно, что лишь с помощью последних достижений врачи поддерживали в нем жизнь. Сомневаюсь, что его смерти вообще уделят особое внимание.
— В любом случае, — сказал Моррисон, — кошмар позади.
— Кошмар? Ну что вы, пройдет месяц-другой, и вы будете с удовольствием вспоминать это приключение.
— Сомневаюсь.
— Вот увидите, придет время, и вы с удовольствием скажете: «Я был членом первого экипажа», и никогда не надоест повествовать об этом внукам.
«Вот и начало», — подумал Моррисон. Вслух же он произнес:
— Как видно, вы допускаете мысль, что я когда-нибудь увижу своих внуков. Что же будет со мной после завтрака?
— Вас снова отвезут в отель.
— Нет-нет, Наталья. Мне нужно знать, что будет дальше. Хочу предупредить, что если информацию о минимизационном проекте собираются опубликовать и устроить парад на Красной площади, то я не намерен принимать в нем участия.
— О парадах не может быть и речи, Альберт. И до публикаций еще далековато, хотя и ближе, чем день назад.
— Тогда без околичностей: я хочу вернуться в Штаты. Сейчас же.
— Разумеется, как можно быстрее. Думаю, ваше правительство очень обеспокоено.
— Надеюсь, — сухо ответил Моррисон.
— Они вряд ли захотели бы, чтобы вы вернулись раньше времени, — она пристально поглядела ему в глаза, — не получив шанса, как они считают, пошпионить за нами. Но теперь, когда все закончено, а я убеждена, они так или иначе узнают об этом, вас потребуют назад.
— И вы отправите меня? Мне обещали.
— Мы сдержим слово.
— Не стоит думать, будто я шпионил за вами. Я видел лишь то, что мне позволили увидеть.
— Знаю. Но неужели вы думаете, что после возвращения на родину вами не будут бесконечно интересоваться спецслужбы?
Моррисон пожал плечами.
— Об этом нужно было думать раньше.
— Правда, но это не помешает вернуть вас. Вы ничем их не порадуете, хоть они только и делают, что суют свой нос в наши дела и…
— Как и вы в наши, — с возмущением прервал ее Моррисон.
— Несомненно, — ответила Баранова с небрежным жестом, — Конечно, вы можете рассказать о нашем успехе. Мы ничего не имеем против. Сегодня американцы убеждают себя в том, что советская наука и технология далеко отстали. Это послужит хорошим уроком. Хотя одна вещь…
— А? — произнес Моррисон.
— Пустяк, но все-таки. При любом публичном выступлении вы должны утверждать, если этот вопрос возникнет, что приехали сюда добровольно, желая проверить свою теорию в тех условиях, которые невозможно создать в Америке. Это очень похоже на правду. Кто поставит ваши слова под сомнение?
— Мое правительство знает правду.
— Да, но и оно заинтересовано в некотором искажении правды. Ваше правительство, так же как и наше, не захочет международных скандалов. Помимо того, что обострения в отношениях между Соединенными Штатами и Советским Союзом сразу же восстановят против них весь остальной мир. Соединенные Штаты не захотят признать, что позволили выкрасть вас, как и мы не хотим признаваться, что сделали это. Ну же, Альберт, такой пустяк.
Моррисон вздохнул:
— Если вы вернете меня, как и обещаете, я буду молчать об этом похищении.
— Вы постоянно говорите «если…» — Баранова нахмурилась. — Вам трудно поверить в то, что я — человек слова? Почему? Потому, что я из Советского Союза? Два поколения живут в условиях мира, а старые предрассудки остались. Неужели нет места надежде на человечность?
— Нам по-прежнему не нравится ваша система.
— Но кто дает вам право судить нас? Нам не по душе ваши порядки. Впрочем, не обращайте внимания. Если мы начнем ссориться, это испортит день, а он должен быть счастливым и для вас, и для меня.
— Отлично. Не будем ссориться.
— Тогда давайте прощаться, Альберт. Когда-нибудь мы встретимся, я уверена.
Она протянула руку, и он пожал ее.
Баранова продолжила:
— Я попросила Софью проводить вас в отель и позаботиться о вашем отъезде. Думаю, вы не будете возражать.
— Нет, мне понравилась Софья.
Баранова улыбнулась:
— Я почувствовала это.
Это был счастливый день для Барановой, и даже усталость не могла помешать ей.
Усталость. Сколько потребуется провести безмятежных дней и ночей дома в окружении семьи, чтобы избавиться от нее? Но сейчас она одна, и на какое-то время можно отрешиться от всего и отдохнуть. Пользуясь случаем, Баранова с наслаждением вытянулась на диванчике в своем кабинете и погрузилась в приятную путаницу мыслей. Благодарность из Москвы и повышение — все перемешалось с теми днями на пляже в Крыму рядом с мужем и сыном. Она задремала и увидела, как пытается догнать маленького Сашу, который упрямо приближался к набегающим волнам морского прибоя, не думая о том, что может утонуть. В руках у нее был барабан, в который она била, стараясь привлечь его внимание, а он даже не оглядывался. Вдруг видение исчезло — стук барабана превратился в стук в дверь.
Она поднялась, поправила блузку и поспешила открыть. На пороге она увидела хмурого Конева.
— В чем дело, Юрий? — раздраженно спросила она.
— Никто не отвечал, а я знал, что ты должна быть тут.
Баранова впустила его, хотя не испытывала никакого желания общаться, тем более с ним.
— Ты что, совсем не спал? Выглядишь ужасно.
— У меня не было времени. Я работал.
— Над чем?
— А ты как думаешь, Наталья? Над данными, что мы получили.
Баранова почувствовала, как исчезает ее гнев. В конце концов, это его мечта. Мысль об успехе была приятна всем, кроме него. Только он потерпел поражение.
Она сказала:
— Сядь, Юра. Попытайся взглянуть правде в лицо. Мыслительный анализ не сработал, да и не мог. Шапиров был слишком плох. Даже в начале эксперимента он был на грани смерти.
Конев смотрел на Баранову абсолютно пустым взглядом, словно не слыша ее слов:
— Где Альберт Моррисон?
— Нет смысла обвинять его, Юра. Он сделал все, что мог, но мозг Шапирова умирал.
И снова пустой взгляд:
— О чем ты говоришь, Наталья?
— О тех данных, что мы получили. О данных, над которыми ты бьешься. Оставь это. То, что мы сделали, и без них великолепно.
Конев опустил голову:
— Великолепно и без них? Ты не понимаешь, что говоришь. Где Моррисон?
— Он уехал. Все кончено. Он летит в Соединенные Штаты. Как ему и обещали.
Глаза Конева широко раскрылись:
— Ни в коем случае! Он не может уехать! Он не должен уехать!
— Ну, перестань, — спокойно сказала Баранова, — о чем ты? Конев вскочил на ноги:
— Я просмотрел все данные, все очень просто, глупая баба. Мы должны задержать Моррисона. Любой ценой должны задержать его.
Лицо Барановой покраснело:
— Как ты смеешь оскорблять меня? Немедленно объяснись, или я отстраню тебя от проекта. Что за новая идея фикс?
Конев взмахнул рукой, словно его переполняло желание дать женщине пощечину.
Он вздохнул:
— Извини. Погорячился. Но ты должна понять. Все это время, что мы провели в мозгу Шапирова, пока пытались перехватить его мысли, Альберт Моррисон обманывал нас. Он знал, что происходит. Он должен был знать и нарочно вел нас не в том направлении. Мы должны задержать его и прибор. Мы не можем отпустить его.
Глава 18ВОЗВРАЩЕНИЕ?
«Неприятности — обратная сторона триумфа».
Моррисон стоически пытался держать свои чувства в узде. Возвращение домой — всегда радость. Вынужденная командировка завершилась благополучно, без потерь. Он теперь свободен, он в безопасности… Нет, страшно даже думать об этом.
Конев — воплощение подозрительности, к тому же чертовски умен. Осторожность превыше всего. Хотя… а вдруг с ним играют, как с мышью? А на самом деле его удел — влачить жалкое существование в СССР и удовлетворять растущие потребности советской науки. Может статься, его решили сломить, старый трюк — пробуждать надежду, а потом сокрушить ее. Действует безотказно. Способна ли Баранова на подлость? Пожалуй, да. Она же не колебалась ни минуты, в надежде заполучить его на корабль, когда грозилась втоптать в грязь репутацию Моррисона, превратить в жалкое посмешище. Есть ли для нее невозможное, так ли она жестока?
Доктор облегченно вздохнул, когда появилась Софья. Уж она точно не способна участвовать в грязных играх. А когда она одарила его счастливой улыбкой, последние сомнения почти рассеялись.
Девушка схватила его под руку и сказала:
— Вот вы и возвращаетесь домой. Примите мои поздравления.
И снова Моррисона кольнуло неверие, не были ли ее слова и выражение частью хорошо продуманной игры.
Тем не менее произнес:
— Надеюсь, домой.
И снова получил улыбку:
— Вы когда-нибудь летали на скиммере?
Моррисон помедлил, вспоминая что такое «скиммер», и переспросил:
— Ты имеешь в виду флайер на солнечных батареях?
— Советский вариант. Гораздо лучше. У него есть легкие моторы, ведь не всегда можно положиться на солнце.
Они быстро шли к выходу из здания.
— Мы будем в Малограде через пятнадцать минут. Вам понравится, ручаюсь. Это еще один способ отпраздновать наше возвращение.
— Я побаиваюсь высоты. Это безопасно?
— Абсолютно. Кроме того, я не могу устоять перед таким соблазном. Пока нас чествуют и ублажают — надо пользоваться. Стоит только захотеть, любые желания обретают плоть и кровь. Я сказала: «Нам потребуется скимммер», — и все заулыбались: «Ну конечно же, доктор Калинина. Скиммер в полном вашем распоряжении». Еще вчера, чтобы получить добавку в столовой, мне бы пришлось подавать увесистую пачку дурацких бумаг. Сегодня я — Герой Советского Союза, правда неофициально пока, как и все мы. И вы, Альберт, тоже.