— Наш друг — сам не политический экстремист, но может использовать кое-кого из них в правительстве. В Америке ведь тоже есть экстремисты, не так ли?
— Те, кто считает, что наша политика в отношении Советского Союза слишком мягка? — Моррисон кивнул. — Да, я встречал некоторых.
— Вот видите. Его пожирает честолюбие, и если экстремизм поможет осуществлению планов, он станет экстремистом.
— Надеюсь, вы не думаете, что он способен организовать переворот в Москве и привести консерваторов к власти, причем до моего отлета?
— Но способен убедить кого-нибудь в правительстве занять жесткую позицию и отложить ваше возвращение на неопределенное время. Он умеет быть очень убедительным, наш общий друг, особенно когда дело касается его теорий. Он способен убеждать даже Наталью.
Калинина замолчала и прикусила нижнюю губу. Наконец посмотрела на него и сказала:
— Он не откажется от своего замысла. Я уверена. Необходимо срочно вывезти вас отсюда.
Она неожиданно встала и быстро пересекла комнату, стараясь ступать неслышно. Остановилась у двери и рванула ее на себя. За дверью с воплощением невинности на лице и приготовленной для стука рукой стояла Палерон.
— Что вам надо? — грубо спросила Калинина.
— Мне? — переспросила официантка, — Мне ничего. А вот вам? Я хотела узнать, не хотите ли чаю?
— Мы не заказывали чай.
— Я и не говорю, что заказывали. Хотела оказать вам любезность.
— Тогда будьте любезны пойти вон. И больше не возвращайтесь.
Палерон с покрасневшим лицом процедила сквозь зубы:
— Может, я не вовремя?
— Убирайтесь! — крикнула Калинина.
Она хлопнула дверью, медленно сосчитала до десяти (ее губы беззвучно шевелились) и затем вновь распахнула. Никого не было. Она закрыла дверь на замок, отошла в другой конец комнаты и сказала:
— Она простояла там какое-то время. Я слышала шаги. Моррисон ответил:
— Время электронного прослушивания прошло, но появился спрос на старомодное подглядывание в замочную скважину.
— Но для кого она это делала?
— Ты думаешь, для Юрия? Вряд ли у него есть деньги, чтобы нанимать шпионов, или все же есть?
— Это может недорого стоить. Такая женщина и ради удовольствия примется совать нос во все дырки.
Какое-то время они молчали, затем Моррисон сказал:
— Софья, если ты окружена шпионами, почему бы тебе не улететь со мной в Америку?
— Что? — Она, казалось, не расслышала его.
— У тебя могут быть неприятности из-за того, что ты мне помогаешь.
— Почему? Я выполняю приказ.
— Легко сделать из тебя козла отпущения. Почему бы тебе не улететь со мной в Америку?
— Вот как? А что будет с моим ребенком?
— Пошлем за ней позже.
— Мы пошлем за ней? Что ты имеешь в виду?
Моррисон слегка покраснел:
— Я не знаю. Но мы, конечно, можем быть друзьями. Тебе понадобятся друзья в новой стране.
— Но это невозможно, Альберт. Я ценю твою доброту и заботу или жалость, но это невозможно.
— Нет, возможно, это ведь не двадцатый, а двадцать первый век. Люди могут свободно передвигаться по всему свету.
— Дорогой Альберт, — сказала Калинина, — тебе хочется жить теорией. Да, люди получили свободу передвижений, но у каждого народа есть свои исключения. Советский Союз не позволит высококвалифицированному ученому с опытом минимизации покинуть страну. Подумай об этом, и ты поймешь, что это резонно. Если я отправлюсь с тобой, Советский Союз немедленно заявит протест, начнет кампанию, что меня похитили. Во всех уголках мира поднимется шум, и, чтобы избежать кризиса, меня вышлют из страны. Шведы сработают так же быстро, как и в случае с тобой.
— Но в моем случае действительно было похищение.
— Многие поверят, что и меня похитили, или предпочтут поверить. Десятки кризисов удалось погасить таким образом.
— Если ты будешь настаивать на том, что хочешь остаться в Соединенных Штатах…
— Тогда я больше никогда не увижу своего ребенка, да и моя жизнь окажется под прицелом. Кроме того, я не хочу лететь в Соединенные Штаты.
Моррисон был удивлен.
Калинина спросила:
— В это так трудно поверить? А ты хочешь остаться в Советском Союзе?
— Конечно же нет. Моя страна… — Он замолчал.
Она сказала:
— Вот именно. Ты постоянно говоришь о гуманности, о важности глобального взгляда на мир, но если добраться до твоих чувств, то на первом месте твоя страна. У меня тоже есть страна, привычный образ жизни, культура. Я не хочу отказываться от всего этого.
Моррисон вздохнул:
— Ты права, Софья.
Калинина сказала:
— Незачем сидеть здесь. Нет смысла ждать. Пойдем к машине, я отвезу тебя к шведскому самолету.
— Он, наверное, еще не прилетел.
— Тогда подождем на аэродроме, и, по крайней мере, я буду уверена, что как только он прилетит, ты сразу же взойдешь на его борт. Хочу убедиться, что ты спокойно улетишь. А вот потом взгляну в его лицо.
Она вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. Моррисон поспешил за ней следом. Они прошли по коридору, покрытому ковром, и вышли с другой стороны отеля. Там, у стены, стоял сверкающий черный лимузин. У Моррисона на мгновение перехватило дыхание:
— Роскошная машина. Ты сможешь ее вести?
Калинина улыбнулась… и замерла. Из-за угла отеля вышел Конев. Он остановился, и какое-то время они неподвижно стояли, словно пара горгон, превращавших друг друга в камень.
Первым с хрипотцой заговорил Моррисон:
— Ты приехал проводить меня, Юрий? Польщен.
Он сам чувствовал фальшь своих слов, сердце бешено колотилось. Юрий бросил быстрый взгляд на него и повернулся к Софье. Моррисон схватил девушку за локоть и попытался увести.
— Пойдем, Софья.
С таким же успехом он мог и промолчать. Когда она наконец заговорила, ее слова были обращены к Коневу.
— Что ты хочешь? — резко спросила она.
— Американца, — ответил Конев жестко. — Я его увожу.
— Нет.
— Он нужен нам. Он нас обманул. — Голос Конева стал спокойнее.
— Это ты так говоришь, — ответила Калинина. — У меня есть приказ. Я должна посадить его на самолет и проследить за отлетом. Ты его не получишь.
— Он нужен не мне, а стране.
— Говори, говори. Еще заяви с пафосом, что это приказ матери-Родины, и я рассмеюсь тебе в лицо.
— Этого не скажу. Он нужен Советскому Союзу.
— Ты думаешь только о себе. Прочь с дороги.
Конев преградил им путь к автомобилю:
— Нет, ты не понимаешь, насколько важно, чтобы он остался. Поверь мне. Москва уже в курсе.
— Не сомневаюсь и даже догадываюсь, кому ты отправил свою кляузу. Но этот старик ничего не сможет сделать. Он не посмеет даже вякнуть в Президиуме, а если и посмеет, то Альберт будет уже далеко.
— Нет, он не улетит.
Моррисон сказал:
— Я сам позабочусь о нем, Софья. Открой дверь машины.
Доктора немного трясло. Конев не походил на богатыря, но выглядел крепким и выносливым. Моррисон же никогда не умел толком драться. Калинина повелительно махнула рукой:
— Стой там, Альберт.
И вновь обратилась к Коневу:
— Как ты собираешься остановить меня? У тебя оружие?
Конев удивился:
— Нет, конечно нет. Оно запрещено законом.
— Неужели? А у меня есть.
Она вытащила из кармана жакета маленький пистолет, который тут же скрылся в ее ладони. Конев отшатнулся, его глаза расширились.
— Станнер.
— Конечно, пострашнее, чем пистолет, не так ли? Я предполагала, что ты влезешь, поэтому подготовилась.
— Противозаконный ход.
— Тогда заяви обо мне, а я сошлюсь на необходимость выполнить приказ, несмотря на твое преступное вмешательство. Пожалуй, я даже получу благодарность.
— Не получишь, Софья…
Он сделал шаг вперед. Она отступила.
— Не подходи. Я могу выстрелить даже сейчас. Помнишь, что с человеком делает станнер? Эта игрушка взрывает мозг. Ты ведь сам мне объяснял. Ты потеряешь сознание и придешь в себя с частичной амнезией. Чтобы очухаться, тебе потребуются часы, а может быть, и дни и месяцы, смотря куда целиться. Я слышала, некоторые навсегда теряли рассудок. Представь, твой гениальный мозг впадет в спячку.
— Софья… — повторил он.
Она процедила сквозь зубы:
— Ты называешь меня по имени? Почему? Последний раз ты вспомнил мое имя, когда заявил: «Софья, мы теперь чужие.
Ни слова друг другу, ни взгляда». Убирайся и держи свое слово, ты, жалкий…
Она употребила русское слово, неизвестное Моррисону, но из контекста доктор догадался, что это было отнюдь не ласковое прозвище.
Конев в третий раз произнес побелевшими губами:
— Софья… Выслушай меня. Можешь считать, что каждое мое слово — ложь, но выслушай. Этот американец несет смертельную угрозу Советскому Союзу. Если ты любишь свою страну…
— Я устала от любви. Любовь убила меня.
— А что она сделала со мной? — прошептал Конев.
— Ты любишь только себя, — с горечью сказала Калинина.
— Нет. Ты не права. Если я и уважаю себя немного, так только за то, что способен принести пользу своей стране.
— Ты веришь в это? — изумилась Калинина. — Ты что, действительно веришь в это? Да ты псих.
— Нисколько. Я знаю, чего стою. И никому не позволю удерживать меня, даже тебе. Ради нашей страны и ради науки я должен был расстаться с тобой. Отказаться от своего ребенка. Мне пришлось отрезать половину себя и выбросить, лучшую половину.
— Твоего ребенка? — переспросила Калинина. — Ты что, признаешь отцовство?
Конев опустил голову:
— А у меня был выбор? Только работа, я не могу тратить силы и энергию на что-то кроме нее. Хотя я люблю тебя. Я всегда любил тебя. И я всегда знал, что ребенок наш.
— Тебе нужен Альберт?
Ее станнер не дрожал.
— Ты слезливо уверяешь меня, что ребенок наш, распинаешься о том, как много я для тебя значу, я растаю и поверю, отдам тебе Альберта, а потом ты снова выбросишь меня как хлам на помойку? Как же мало ты меня знаешь!