— Официантку? Еще бы. Если бы не она…
— Нам известны подробности, Моррисон. Она просила передать вам, что ваши друзья уже в полном порядке и по-прежнему без ума друг от друга.
— А сама Эшби? Она сказала, что готова покинуть Мало-град, если Вашингтон сочтет это нужным. Я доложил об этом ночью.
— Да, мы в скором времени вытащим ее оттуда. А теперь, боюсь, должен снова побеспокоить вас.
Моррисон нахмурился:
— Сколько это будет продолжаться?
— Не знаю. Вам придется свыкнуться с новым режимом. Профессор Фриар?
Профессор кивнул.
— Доктор Моррисон, не будете ли вы возражать, если я запишу наш разговор? Пожалуй, лучше употребить другую формулировку. Моррисон, наш разговор будет записываться.
Профессор достал из портфеля небольшой компьютер последней модификации.
Родано вкрадчиво спросил:
— Куда пойдут эти записи, профессор?
— На мое записывающее устройство, мистер Родано.
— Которое находится…
— В моем офисе в Министерстве обороны, мистер Родано. — Затем с некоторым раздражением добавил: — Они останутся в моем сейфе в Министерстве обороны. И сейф, и записывающее устройство надежно закодированы. Это вас удовлетворяет?
— Начинайте, профессор.
Фриар повернулся к Моррисону и спросил:
— Это правда, что вы подверглись минимизации, Моррисон? Лично вы?
— Да. Я достиг размера атома, тогда как сам корабль был размером с молекулу глюкозы. Я провел большую половину дня внутри живого человеческого организма, вначале в крови, затем в мозгу.
— Вы уверены? Может быть, внушение или психотропные средства?
— Пожалуйста, профессор Фриар, не надо все усложнять. Если я — жертва гипноза, мои показания совершенно бесполезны и могут заинтересовать разве что психиатра. Пока вы не признаете, что я в здравом уме и мои слова адекватно отражают реальность, смысла в нашей беседе я не вижу.
Фриар поджал губы и нехотя согласился:
— Вы правы. Для начала следует сделать заявление, и я его озвучиваю, что вы совершенно здоровы, пребываете в здравом рассудке и трезвой памяти.
— Конечно, — сказал Моррисон.
— В таком случае, — Фриар повернулся к Родано, — мы приходим к утверждению, что минимизация возможна и Советы способны проводить ее даже на живых существах без всякого видимого для них ущерба.
Он снова повернулся к Моррисону:
— По-видимому, они достигли минимизации с помощью уменьшения постоянной Планка.
— Да, это так.
— Другого варианта нет. Они объяснили вам основы процесса?
— Разумеется, нет. Вы, профессор, забыли озвучить еще одно заявление, что советские ученые, с которыми я работал, тоже находятся в здравом уме и совершенно здоровы.
— Хорошо. Заявление учтено. Теперь расскажите все, что произошло с вами в Советском Союзе. Но пусть это будет не приключенческая история, а наблюдения профессионального физика.
Моррисон начал свой рассказ. Он не жалел об этом. Ему давно хотелось выговориться, он чувствовал растущую потребность избавиться от бремени ответственности, выпавшей на его долю. Подробный рассказ занял несколько часов. Он закончил только к обеду, который профессор и Родано с ним разделили. После десерта Фриар сказал:
— Позвольте подвести итоги. Прежде всего минимизация не влияет ни на время, ни на квантовые взаимодействия, то есть на сильные и слабые электромагнитные взаимодействия. Гравитационное поле уменьшается в соотношении с массой. Так?
Моррисон кивнул. Фриар продолжал:
— Свет и электромагнитное излучение способны проникать сквозь минимизационное поле, а звук — нет. Поле слабо отталкивает обычное вещество, но под давлением его можно ввести в поле и подвергнуть минимизации за счет энергии самого поля.
Моррисон снова удовлетворенно кивнул. Фриар продолжил:
— Чем интенсивнее объект подвергается минимизации, тем меньше энергии требуется для продолжения самого процесса. Уменьшается ли потребность в энергии в соотношении с массой, остающейся на произвольно взятом этапе минимизации?
— Звучит логично, — задумчиво протянул Моррисон, — но не припомню, чтобы кто-то из них упоминал квантовый характер этого феномена.
— Тогда продолжим. Чем интенсивнее минимизируется объект, тем выше возможность спонтанной деминимизации — и это скорее относится ко всей массе, находящейся в поле, чем к любому ее компоненту. Вы, оказавшись вдали от корабля, как отдельный индивид, имели больше шансов деминимизироваться спонтанно, чем оставаясь частью корабля. Я прав?
— Так мне объяснили русские.
— И ваши советские коллеги признали, что процесс максимизации невозможен?
— Опять же выведено с их слов. Вы должны отдавать себе отчет, профессор, что я могу повторить только то, что мне было сказано. Они могли намеренно ввести меня в заблуждение или сами знают не все и поэтому ошибаются. Не забывайте, у них повышенная секретность.
— Да-да, понимаю. Есть причины считать, что вас намеренно вводили в заблуждение?
— Нет, мне казалось, что меня не обманывают.
— Что ж, возможно. Самая интересная вещь для меня — это то, что броуновское движение находится в равновесии с минимизационными колебаниями и чем выше степень минимизации, тем больше сдвиг равновесия в сторону колебаний поля от обычного броуновского движения.
— Это мое личное наблюдение, профессор, оно опирается на увиденное за стенами корабля.
— И это нарушение баланса имеет какое-то отношение к возможности спонтанной деминимизации?
— Мне так кажется, но я не могу дать гарантии.
— Хм. — Профессор задумчиво глотнул кофе и сказал: — Беда в том, что все сведения весьма поверхностны. Вы многое поведали нам о поведении минимизационного поля, но о том, как оно возникает, не можете сообщить ни слова. А уменьшая постоянную Планка, они не затрагивают скорость света?
— Да, но, как я уже говорил, это означает, что создание поля требует огромных затрат энергии. Они могут ассоциировать постоянную Планка со скоростью света, увеличивая последнюю по мере того, как уменьшается первая… Но у них пока этого нет.
— Так они говорят. Предположительно, Шапиров знал, как сделать это, но они не смогли добыть эту информацию.
— Да, это так.
На несколько минут Фриар погрузился в мысли и затем сказал:
— Вы многое рассказали, но боюсь, это нам не поможет.
— Почему нет? — спросил Родано. — Если человек, никогда раньше не видавший робота или не слыхавший о его составных частях, начнет докладывать о том, как тот действует, то сможет описать исключительно внешние впечатления: как его голова и конечности движутся, как звучит его голос, как он выполняет команды и так далее. Не в его компетенции доподлинно сообщить, как работает позитронный мозг или что такое молекулярная мембрана. Он даже не заподозрит, что они имеют какое-то значение, так же как и те ученые, что будут работать по его инструкциям. Советы разработали технологию создания минимизационного поля, и мы о ней ничего не знаем, даже Моррисон нам здесь не помощник. Может, они и опубликовали какие-то данные, приведшие к созданию своей технологии, когда еще не знали об их важности. Как это случилось в середине двадцатого века, когда первые работы по расщеплению атомного ядра выпустили в свет раньше, чем навесили на них гриф секретности. Но Советы не допустят повторной ошибки. Шпионаж тоже не принес нужных плодов.
— Я посоветуюсь с коллегами, но боюсь, что в целом, доктор Моррисон, ваше дикое приключение в Советском Союзе, каким бы удивительным оно ни было, за исключением информации, что минимизация осуществима, не имеет смысла. Мне очень жаль, мистер Родано, но с таким же успехом доктор мог бы и посидеть дома.
Выражение лица Моррисона не изменилось после того, как Фриар выдал отнюдь не радужное заключение. Он налил себе еще немного кофе, неторопливо добавил сливки и спокойно его выпил. Затем заявил:
— О, здесь я позволю себе с вами не согласиться, в данном случае вы совершенно не правы.
Фриар взглянул на него:
— Вы хотите сказать, что вам кое-что известно о технологии создания минимизационного поля? Но вы говорили…
— То, о чем я намерен сказать, не имеет никакого отношения к минимизации. Это относится к моей работе. Советы отправили меня в Малоград и Грот для того, чтобы я использовал свою компьютерную программу для чтения мыслей Шапирова. У меня ничего не вышло, что и неудивительно, принимая во внимание тот факт, что Шапиров находился в коме, по сути, на грани смерти. С другой стороны, когда Шапиров увидел кое-какие мои статьи, он назвал мою программу ретранслятором, а Петр был удивительно проницательным человеком.
— Ретранслятор? — На лице Фриара читалось презрение.
— Вместо того чтобы читать мысли Шапирова, мой компьютер, находясь внутри одного из его нейронов, действовал как ретранслятор, передавая мысли одного члена экипажа другому.
Неприязнь сменилась негодованием:
— Вы хотите сказать, что изобрели телепатическое устройство?
— Именно. Я впервые испытал его работу на себе, когда почувствовал любовь и сексуальное влечение к молодой женщине, которая вместе со мной находилась на корабле. Естественно, тогда я предположил, что это мои собственные чувства, так как девушка была весьма привлекательна. Но вскоре понял, что это мысли одного из мужчин. Они расстались, но чувство тем не менее жило в сердцах обоих.
Фриар снисходительно улыбнулся:
— Вы уверены, что правильно разобрались в этих чувствах? В конце концов, вы пребывали на грани нервного срыва. Вы смогли прочесть мысли той женщины?
— Нет. Я обменивался мыслями с молодым человеком непроизвольно, несколько раз. Когда я вспомнил о своей жене и детях, к нему пришло видение женщины и двух подростков. Когда меня отнесло от корабля, именно он почувствовал мою панику. Правда, предположил, что уловил с помощью моего компьютера страдания Шапирова, но компьютер был в это время со мной, и чувства были мои, а не Шапирова. Я сам не обменивался мыслями ни с одной женщиной на корабле, но они обменивались между собой. Когда женщины пытались уловить мысли Шапирова, то обнаруживали одни и те же слова и чувства — передавая от одного к другому, конечно.