— Отлично, — сказал я. — У меня тут случайно завалялась десятидолларовая банкнота, которую я позаимствовал из его бумажника при нашей последней встрече, и я более чем уверен, что она пребывала с ним в тесном контакте по крайней мере месяц, поскольку уж кто-кто, а старый Мозгокряк баксами не швыряется.
Так оно и случилось. Примерно месяц спустя я встретил Мозгокряка, и он оттащил меня в сторону.
— Джордж, — сказал он, — прошлой ночью мне приснился удивительный сон. По крайней мере, я думаю, что это был сон, ибо будь это что-нибудь другое, я наверняка бы свихнулся. Он казался настолько реальным, как будто я вернулся назад во времени. На сорок лет.
— Гм… назад во времени?
— Именно так мне показалось, Джордж. Как будто я путешествовал во времени.
— Расскажи, Мозгокряк.
— Мне снилось, будто я снова в Старой Помойке. Я имею в виду, в старой Старой Помойке. Не такой, какая она сейчас, разрушенная и затерявшаяся посреди города, но какой она была сорок лет назад, внушительное здание в античном стиле, постаревшее лишь от времени. Я мог пройти по коридорам и видел классы, учеников за работой. Повсюду чувствовался едва заметный дух депрессии. Помнишь Великую депрессию, Джордж?
— Конечно.
— Я прочитал объявления на доске. Я просмотрел последний выпуск школьной газеты. Никто меня не останавливал. Никто меня не замечал. Как будто я для них вообще не существовал, и я понял, что это именно сегодняшний я, забредший в прежние времена. И вдруг я понял еще одно — что где-то в здании находится Юсиф Ньюберри, все еще живой. Я понял тогда, что меня занесло в Старую Помойку с определенной целью. В руках у меня был портфель; просмотрев его содержимое, я с великой радостью обнаружил, что у меня имеются все необходимые доказательства.
Я взбежал по лестнице на третий этаж, где находился его кабинет. Помнишь его кабинет, Джордж, пропитанный затхлым запахом старых книг? Запах все так же стоял там сорок лет спустя, или, вернее, я вернулся назад на сорок лет и обнаружил его там, где он был всегда. Я боялся, что старый Ворчун может оказаться на уроке, но мой сон отправил меня в нужное время. У него был свободный час, и он занимался проверкой работ учеников.
Когда я вошел, он поднял глаза и увидел меня. Он меня заметил. Не мог не заметить.
«Кто вы?» — спросил он.
«Приготовься удивиться, Юсиф Ньюберри, — ответил я, — ибо я не кто иной, как Фортескью Москенкрак Флабб».
Он нахмурился.
«Вы хотите сказать, что вы — отец того тупого простофили, который учился в прошлом году в моем классе?»
«Нет, я не отец того тупого простофили. Берегись, Ньюберри, ибо я и есть этот тупой простофиля. Я явился из будущего, отстоящего на сорок лет, чтобы предстать перед тобой, трусливый мучитель моей юности».
«Сорок лет, гм? Должен отметить, что прошедшие годы не пошли тебе на пользу. С трудом могу поверить, что можно выглядеть хуже, чем ты выглядишь сейчас, но, вижу, это как-то тебе удалось соорудить».
«Ньюберри, — прогремел я, — приготовься страдать! Ты знаешь, кем я стал через сорок лет?»
«Да, — спокойно ответил он, — ты стал выдающимся уродом средних лет. Полагаю, это было неизбежно, но я, хоть и с трудом, все же могу тебя пожалеть».
«Я стал далеко не только им, Юсиф Ньюберри. Я стал одним из известнейших литературных деятелей Соединенных Штатов. Вот, к твоему сведению, экземпляр статьи обо мне в “Кто есть кто в Америке”. Обрати внимание на количество моих опубликованных книг, и более того, Ньюберри, обрати внимание, что ни в одном из этих выдающихся томов не упоминается презренное имя Юсифа Ньюберри. А вот, Юсиф Ньюберри, подборка рецензий на мои последние книги. Прочти их и обрати особое внимание на то, что в них говорится о моем таланте и моем безукоризненном писательском мастерстве. Вот статья в “Ньюйоркере”, тиражи которого взлетели благодаря мне. А теперь, Юсиф Ньюберри, вспомни обо всех грубостях и издевательствах, которые ты говорил обо мне и моем творчестве в прошлом году в классе, и покаянно преклони голову, охваченный горьким стыдом!»
«Полагаю, — сказал Ньюберри, — что все это сон».
«Вероятно, это сон, — согласился я, — но даже если так, то это мой сон, и все то, что я тебе показал, — правда, которая будет существовать сорок лет спустя. Разве ты не раскаиваешься, Юсиф Ньюберри?»
«Нет, — ответил Ньюберри, — я не несу ответственности за будущее. Могу сказать лишь одно: все, что ты писал в прошлом году в моем классе, — дерьмо и останется дерьмом до скончания времен. А теперь убирайся и не мешай мне работать».
И на этом сон закончился. Что ты об этом думаешь, Джордж?
— Очень реалистично.
— Да, в самом деле. Но я не об этом. Можешь себе представить, насколько меня оскорбило поведение этого учителишки, который, даже узнав о моем величии, так и остался при своем мнении? Никакого стыда. Никакого отчаяния. Он продолжал утверждать, что мои юношеские работы — дерьмо, и не изменил свою позицию ни на йоту. Мое сердце разбито, Джордж. Все оказалось намного хуже, чем я полагал. И на покой я уйду с самыми худшими мыслями, какие только мог себе представить.
Он заковылял прочь — не человек, а постаревшая и полностью уничтоженная оболочка человека. Спустя некоторое время он умер.
Джордж закончил свой рассказ и утер глаза пятидолларовой бумажкой, которую я специально ему дал. Она была не столь мягкой, как носовой платок, но он настаивает, что прикосновение банкнота — самое прекрасное ощущение.
— Полагаю, Джордж, — сказал я, — что бесполезно спрашивать о том, есть ли смысл в ваших историях, но, думаю, следует отметить, что это было не настоящее путешествие во времени, судя по вашему рассказу, но лишь воображаемое. Это действительно было видение, вызванное манипуляциями Азазела над мозгом Флабба. В таком случае Флабб находился под его полным контролем или должен был находиться. Почему он не заставил Юсифа Ньюберри ползать у его ног, безнадежно моля о прощении?
— Именно об этом, — ответил Джордж, — я при случае спросил Азазела. Азазел сказал, что несчастный Мозгокряк, сколь бы предвзятое мнение он ни имел о себе самом, обладал достаточным литературным мастерством, чтобы понимать, по крайней мере подсознательно, что некоторые из его творений действительно были дерьмом и что Ньюберри был прав. Честно говоря, ему рано или поздно пришлось бы это осознать.
Джордж немного подумал, а потом добавил:
— И все-таки мне кажется, что он не настолько уж на вас похож.
Холодно ли тебе, милая?
Мы с Джорджем обедали в ресторане, и официант как раз поставил перед ним «лохань» бобового супа по-флотски, от которого он просто без ума. Он влил в себя несколько ложек, удовлетворенно вздохнул и сказал, глядя в окно:
— Падает легкий снежок…
На что я ответил:
— Если вы считаете, что эти огромные снежные хлопья, падающие с неба сплошной стеной, просто «снежок», то, надо полагать, вы правы.
— Я просто попытался придать поэтичности банальной фразе: «Опять идет снег…» — надменно заявил Джордж. — Впрочем, о поэзии с вами говорить, как с лошадью…
— Вы забываете, что не лошадь платит за ваш обед.
— Просто так уж получилось, что в данный момент я на мели.
Момент этот длится с тех пор, как я познакомился с Джорджем, и, хотя меня так и подмывало ему об этом напомнить, я сдержался.
— Происходящее за окном наводит меня на мрачные предчувствия, что скоро наступят холода, — сообщил я. — Тем не менее меня утешает мысль, что через несколько месяцев они закончатся и я вновь буду радоваться наступлению теплой погоды. Подозреваю, что периодическая смена предчувствий и восприятия полезна, она дает столь необходимое ощущение божественной неудовлетворенности.
— Интересно, — заметил Джордж, — почему ее называют божественной?
— Потому что именно неудовлетворенность текущим положением дел подтолкнула человечество к созданию цивилизации и культуры. Удовлетворенность жизнью ведет к застою и деградации, как в вашем случае. И все же даже вы, Джордж, если верить тем историям, которыми вы меня потчуете, распознаете у других ту самую божественную неудовлетворенность, а потом прилагаете тяжкие усилия, пытаясь облегчить их участь. Хотя — опять-таки, если верить тем же самым историям, которыми вы продолжаете мне досаждать, — может показаться, что ваше вмешательство в жизнь ваших друзей неизбежно ведет к катастрофе.
Джордж покраснел.
— Вы дважды в одной фразе умудрились пролить сомнение на ту часть жизни, в которой я вам оказывал всемерную поддержку.
— Часть жизни, включающая в себя инопланетное существо в два сантиметра ростом, которое вы можете вызывать, искривляя пространство, и которое способно на то, что недоступно человеческим технологиям… в этом трудно не усомниться.
— И еще я возмущен вашими словами о том, что моя искренняя помощь неизбежно ведет к катастрофе. Слова эти столь далеки от истины, что я уверен — ангелы в раю льют сейчас самые горькие слезы ради вашего спасения.
— Если они и льют слезы, то ради вашего спасения, не моего. Это вы рассказываете всякие истории и описываете катастрофы. Я же просто на них указываю.
— Все дело в том, старина, что я как-то раз стал причиной счастливого брака, преисполненного любви и верности. Можно сказать, это полностью творение рук моих. Я имею в виду историю Юфросины Меллон и ее мужа, Алексиуса. Сейчас я вам ее расскажу.
— На самом деле мне вовсе не хочется ее слушать…
Юфросина Меллон, начал свой рассказ Джордж, была до замужества Юфросиной Стамп, и я знал ее с детства — застенчивую девчушку, которая, когда ее знакомили с кем-то не из родни, пряталась за ближайший шкаф и смотрела оттуда широко раскрытыми глазами. Эта ее застенчивость так и не прошла, а по мере взросления стала проявляться на представителях противоположного пола.
Еще более неуместно это стало выглядеть, когда, став взрослой, она превратилась в стройное чудо с телом богини. Конечно, она была маленькой богиней, всего в пять футов два дюйма ростом, но жившие по соседству молодые люди сразу же отметили ее феномен.