— Барабанная перепонка, — пояснил Микаэлс. — По другую сторону от нее — внешний мир.
На Гранта внезапно накатила болезненная, почти невыносимая, щемящая тоска по дому. Он уже почти забыл, что где-то есть другой, внешний мир. Казалось, он всю свою жизнь провел в бесконечных скитаниях по кошмарному миру извилистых тоннелей, кишащих чудовищами, как какой-то «Летучий голландец» кровеносной системы…
И вот — настоящий свет из внешнего мира пробился сюда сквозь барабанную перепонку.
Микаэлс сказал, копаясь в своих картах-схемах:
— Вы ведь приказали мне вернуться на корабль, когда мы были возле волосковых клеток, Грант?
— Да, Микаэлс, приказал. Вы нужны были на корабле, а не в этих волосковых зарослях.
— Так объясните это Дювалю. Его замечания…
— К чему беспокоиться? Его замечания всегда были довольно едкими, не так ли?
— На этот раз он хватил через край! Я, конечно, не претендую на то, чтобы быть героем…
— Я учту ваши пожелания.
— Спасибо. И присматривайте за Дювалем.
Грант хмыкнул.
— Обязательно.
Дюваль поднял голову, как будто догадавшись, что говорят о нем, и резко спросил:
— Где мы, Микаэлс?
Микаэлс глянул на него с неприкрытой неприязнью и ответил:
— На подходе к субарахноидальному пространству. У основания мозга, — добавил он, повернувшись к Гранту.
— Прекрасно. Вероятно, мы пройдем позади глазодвигательного нерва?
— Хорошо, — согласился Микаэлс. — Если вам кажется, что так мы быстрее доберемся до тромба, значит, так и пойдем.
Грант отошел в глубь салона и заглянул в мастерскую, где на кушетке лежала Кора. Заметив его, девушка хотела было подняться, но он жестом остановил ее.
— Не надо! Отдыхайте, — Он уселся на пол рядом с ней, обхватив руками колени, и улыбнулся.
Кора сказала:
— Со мной все в порядке. Лучше я встану, а то когда я лежу, кажется, что я заболела.
— Ну и что? Вы прекраснейший больной из всех, кого я видел. Давайте немножко поболеем вместе, если вам кажется, что я чуточку привираю.
Кора улыбнулась.
— Мне даже неловко протестовать. В конце концов, вы только и делаете, что спасаете мне жизнь.
— Это часть рискованного и весьма необычного плана — сделать вас моей должницей.
— Вы, несомненно, преуспели в этом вашем плане. Я у вас в неоплатном долгу.
— Когда-нибудь я вам об этом напомню.
— Пожалуйста! И… Грант, спасибо огромное.
— Мне нравится, как вы меня благодарите, но я только делал свое дело. За тем меня сюда и послали. Не забывайте об этом! Я принимаю решения исходя из обстоятельств и разбираюсь с непредвиденными трудностями.
— Но ведь это не все, правда?
— Этого вполне достаточно, — возразил Грант. — Я вставлял воздуховод в легкие, вытаскивал водоросли из вентиляционных решеток, и — чаще всего — я заботился о прекрасной девушке.
— Но ведь это не все, Грант? Вы ведь еще присматривали за доктором Дювалем?
— Почему вы об этом заговорили?
— Потому что это так и есть. В высшем эшелоне ФЦИПМ не доверяют доктору Дювалю. И никогда не доверяли полностью.
— Почему?
— Потому что он предан только науке, он совершенно не интересуется ничем, кроме науки. Он безобидный человек, хоть у него и непростой характер. Доктор Дюваль обижает других, но вовсе не потому, что хочет обидеть. Он понятия не имеет, что кто-то может на него обижаться. Потому что не замечает вокруг ничего, кроме своей работы.
— Даже прекрасную помощницу?
Кора вспыхнула до корней волос.
— Мне кажется — даже помощницу. Но он очень ценит меня как специалиста. Правда!
— Ну и пусть себе ценит вас как специалиста — почему бы и нет? А кто-нибудь другой может ценить просто вас…
Кора глянула ему в глаза и твердо сказала:
— Но он не предатель. Беда Дюваля только в том, что он считает разумным свободный обмен научными достижениями с Той стороной и не утруждает себя тем, чтобы как-то скрывать свои взгляды. Более того, когда ему на это указывают, он обзывает их дураками.
Грант кивнул.
— Могу себе представить. За это все души в нем не чают, потому как людям обычно чрезвычайно нравится, когда кто-то считает их недоумками и не стесняется говорить об этом вслух, в лицо.
— Да, такой он и есть.
— Послушайте, Кора, ну что вы расстраиваетесь из-за пустяков? Я доверяю Дювалю, и точно так же — все остальные.
— Микаэлс не доверяет.
— Знаю. Временами Микаэлс подозревает всех и каждого, и на субмарине, и снаружи. Даже мне он, бывает, не доверяет. Но можете мне поверить — я уделяю его подозрениям ровно столько внимания, сколько они заслуживают.
Кора немного встревожилась.
— Вы хотите сказать, Микаэлс считает, что я специально разбила лазер? Что мы с доктором Дювалем… вместе…
— По-моему, он не исключает такой возможности.
— А вы, Грант?
— Я тоже не исключаю такой возможности.
— Неужели вы этому верите?
— Это возможно, Кора. Как и многое другое. Кое-что более вероятно, чем другое. Оставьте эти проблемы мне, дорогая.
Кора не успела ничего сказать в ответ, как раздался резкий голос Дюваля, звенящий от гнева:
— Нет, нет и нет! Это даже не подлежит обсуждению, Микаэлс! Я не потерплю, чтобы всякие ослы указывали мне, что делать!
— Всякие ослы! Послушай, ты, сам ты знаешь кто? Ты…
Грант выскочил из мастерской. Кора — за ним, не отставая ни на шаг.
Грант рявкнул:
— Заткнитесь, вы оба! В чем дело?
Дюваль, кипя от возмущения, начал объяснять:
— Лазер снова исправен. Провод сточен до нужного диаметра, присоединен к транзистору, тот водворен на место. И я только объяснил вот этому ослу… — Он повернулся к Микаэлсу и повторил с нажимом: — Вот этому ослу, потому что он начал меня допрашивать.
— Так, понятно, — сказал Грант. — И что не так?
Микаэлс злобно прошипел:
— А то, что если он так говорит, то это вовсе еще не означает, что все так и есть! Он собрал детальки вместе. Я тоже мог их собрать. Да любой мог бы! Откуда он знает, что лазер исправен?
— Знаю, и все! Я работаю с лазерами двенадцать лет. И уж могу понять, исправен аппарат или нет.
— Ну так продемонстрируйте нам, как он работает! Поделитесь своими знаниями, доктор. Испробуйте лазер!
— Ни за что! Не важно, работает он или нет. Если он не работает, я все равно не смогу починить его лучше, чем уже починил. Поэтому давайте подождем немного и испробуем его в работе — когда подойдем к тромбу. Если окажется, что он все же неисправен, — что ж, значит, сделать больше не в наших силах. Но если он работает — а он должен работать, — не забывайте, что держится он на соплях. Я не знаю, надолго ли его хватит после такого ремонта. Полагаю, на десяток вспышек должно хватить, в лучшем случае. И я не собираюсь терять впустую ни один из этих разрядов! Я не желаю, чтобы миссия провалилась из-за того, что я лишний раз перепроверил аппарат.
— А я требую, чтобы вы проверили лазер! — настаивал Микаэлс. — Если вы этого не сделаете, Дюваль, то, клянусь, я позабочусь о том, чтобы вас выкинули из Центра и разнесли вдребезги!..
— Об этом мы поговорим после того, как вернемся. А пока — это мой лазер, и я буду делать с ним то, что считаю нужным. Никто не может приказать мне делать то, чего я не желаю, — ни вы, Микаэлс, ни даже вы, Грант.
Грант покачал головой.
— Я не приказываю вам ничего делать, доктор Дюваль.
Дюваль коротко кивнул и отошел.
Микаэлс проследил за ним горящим взглядом.
— Я подловил его!
— Его доводы вполне разумны, Микаэлс, — заметил Грант, — Вы уверены, что цепляетесь к Дювалю не из личных соображений?
— Потому, что он назвал меня дураком и ослом? А вы думали, я его за это должен нежно полюбить? Но это не важно — нравится мне Дюваль или нет. Я уверен, он — предатель!
Кора возмутилась:
— Какая чепуха!
— Вам не кажется, что вы в этом случае свидетель не совсем беспристрастный? — холодно заметил Микаэлс, — Впрочем, какая разница? Сейчас мы доберемся до тромба, там и проверим, предатель Дюваль или нет.
— Он разрушит этот тромб! — Кора горячо вступилась за своего шефа, — Если, конечно, лазер работает.
— Вот именно — если лазер работает, — повторил Микаэлс, — Но если даже аппарат работает, я не удивлюсь, если он убьет Бинеса. И отнюдь не случайно.
Картер снял китель и закатал рукава рубашки. Он сидел, устало развалившись в кресле, изо рта торчала очередная свеже-обрезанная сигара, пока не зажженная.
— В мозге? — переспросил он.
Усы Рейда намокли от пота и обвисли. Он протер глаза.
— Практически рядом с тромбом. Сейчас должны остановиться.
Картер глянул на таймер — оставалось девять минут.
Генерал чувствовал себя ужасно. Казалось, он выжат до последней капли и не осталось ни адреналина, ни сил, ни жизни вообще. Он сказал:
— Думаешь, им все-таки это удастся?
Рейд покачал головой.
— Не думаю.
Всего через девять минут, ну, может, через десять субмарина, люди в ней и все остальное снова примут свои истинные размеры — разорвав изнутри тело Бинеса, если до тех пор они не успеют выбраться наружу.
Картер представил, что сотворят с ФЦИПМ газеты, если этот проект провалится. Он как наяву слышал выступления всех политиков земли, и с Той, и с Этой стороны. Как далеко назад это отшвырнет Центр? Сколько месяцев — если не лет — понадобится, чтобы снова встать на ноги?
Не в силах сделать хоть что-нибудь, Картер начал составлять в уме прошение об отставке.
— Мы вошли в мозг! — с едва сдерживаемым волнением сообщил Оуэнс из своей рубки.
Он снова включил прожектора субмарины, и все, кто был на корабле, устремили взгляд вперед, забыв в это удивительное мгновение обо всем на свете, даже о своей миссии.
Дюваль пробормотал:
— Какое чудо! Венец творения Господа!
Даже Грант на мгновение проникся этим ощущением. В самом деле, ведь человеческий мозг — сложнейшее устройство во вселенной, собранное в таком маленьком объеме.