Автомобиль остановился. Фары потухли. Раздался слабый шум. Немногочисленные тусклые фиолетовые огоньки, едва различимые, обозначали место посадки тихолета.
Детина, сидевший справа от Моррисона, распахнул дверцу машины и, с мычанием наклонив голову, выбрался наружу. Он протянул огромную лапищу к Моррисону.
Тот попытался уклониться:
— Куда вы меня ведете?
Здоровяк грубо ухватил его за предплечье:
— Выходите. Хватит болтать.
Моррисон почувствовал, как его приподняли и почти выволокли из машины. Резко заболело плечо, поскольку руку почти вывернули.
Доктор позабыл о боли, когда услышал голос здоровяка. Тот говорил по-английски с явным русским акцентом. Моррисон похолодел.
Моррисона почти силком втащили на борт тихолета. И снова с двух сторон его подперли соседи по машине, вертолет взмыл в темное небо. Если не считать успокаивающе-гипнотического рокота винтов, ничего не изменилось. Прошел час, может, меньше. Они выбрались из темноты, ветер стал относить их вниз, в сторону темнеющего океана. Моррисон догадался, что это океан: он чувствовал его запах, ощущал капельки воды в воздухе и мог рассмотреть, правда смутно, корпус корабля — темное на темном.
Как тихолет мог добраться до океана и с такой точностью направляться к кораблю? (А он был уверен, они нацелены именно на корабль.) Без сомнения, пилот следовал за радиосигналом. Радиосигнал казался случайным, но найти его было не сложно, так же как и определить его источник. Тщательно продуманный и скрытый, недосягаемый даже для совершенного компьютера.
Корабль оказался временной остановкой. Ему разрешили отдохнуть, дали время быстро перекусить густым супом, очень вкусным. А затем повели, подгоняя бесцеремонными пинками, ставшими привычными, в самолет средних размеров. Там было десять посадочных мест (машинально посчитал он); кроме двух пилотов и двух мужчин, сопровождавших его в машине и тихолете, здесь больше никого не наблюдалось.
Моррисон взглянул на охрану. Их с трудом можно было рассмотреть в слабом освещении салона. В самолете хватало места, и караулить его с двух сторон было незачем. Куда он убежит… Здесь он мог вырваться лишь на палубу. А когда самолет взлетит, выпрыгнуть только за борт, в воздух, где царят пустота, вода и безграничная глубина…
В оцепенении он подумал: почему же они не выходят? Дверь вдруг открылась, вошел еще один пассажир, точнее, пассажирка. Несмотря на плохое освещение, он сразу же ее узнал.
Они познакомились каких-то двенадцать часов назад, но он сильно изменился за это время, стал другим человеком.
Баранова присела рядом и произнесла низким голосом по-русски:
— Извините, доктор Моррисон.
Как по сигналу, шум моторов самолета стал тише, его прижало к сиденью. Они резко поднимались вверх.
Моррисон уставился на Наталью Баранову, стараясь собраться с мыслями. Смутно чувствовал желание начать беседу вежливо и спокойно, но не решался. Голос выдавал его. Даже откашлявшись, он лишь смог вымолвить:
— Вы меня похитили.
— Вы не оставили выбора. Я сожалею о случившемся. Действительно сожалею. Поймите, у меня задание. Я должна вас доставить, желательно добровольно. В противном случае… — Последние слова повисли в воздухе.
— Но вы не имеете права. Мы живем не в двадцатом веке, — Он сдержался и подавил негодование, чтобы быть благоразумным. — Я — не отшельник и не пустое место. Меня хватятся. Американская разведка прекрасно знает о нашей беседе и о приглашении в Советский Союз. Они догадаются, что меня похитили — возможно, уже знают. У вашего правительства будут крупные неприятности, которые оно вряд ли желает получить.
— Нет, — заявила Баранова убежденно, пристально и спокойно глядя ему в глаза. — Нет. Конечно, ваши соотечественники узнают о случившемся, но они не имеют ничего против. Доктор Моррисон, деятельность советской разведки отличается как передовой технологией, так и тщательным изучением американской психологии. Без сомнения, американская разведка не отстает. Наш опыт, которым мы делимся, помогает сотрудничать. Каждый из нас твердо убежден, что находится впереди планеты всей.
— Я не знаю, куда вы клоните, — проворчал Моррисон.
Самолет стрелой летел сквозь ночь к восточному рассвету.
— Что касается американской разведки, она права: мы пытаемся работать в области минимизации.
— Пытаетесь! — произнес Моррисон с сардонической усмешкой.
— Успешно, между прочим. Американцы не знают о наших достижениях. Они, правда, не уверены, что проект минимизации — не маскировка, за которой кроется нечто совершенно другое. Не сомневаюсь, у вас есть подробная карта территории Советского Союза, где проходят испытания, где обозначены каждое здание, каждая колонна транспорта. Без сомнения, агенты делают все возможное, чтобы внедриться в проект.
Естественно, мы, в свою очередь, стараемся помешать этому. Но мы не выказываем негодования. У нас отличная осведомленность об экспериментах американцев в области антигравитации. И было бы наивным думать, будто нам можно, а американцам нельзя заниматься шпионажем.
Моррисон потер глаза. Спокойствие и ровный голос Барановой напомнили ему, что давно пора спать, и он почувствовал накопившуюся усталость. Но спросил:
— А как быть с тем, что моя страна вознегодует, узнав о похищении?
— Послушайте меня, доктор Моррисон, и поймите. Зачем им это? Мы нуждаемся в вас, но они не знают, по какой причине. Они не предполагают ценности в ваших нейрофизических исследованиях. Считают, что мы избрали ошибочный путь, о какой пользе здесь говорить? Но вряд ли воспротивятся тому, чтобы именно американец проник в проект минимизации. Если этот американец сделает открытие, информация обретет ценность и для них. Вы не думаете, что ваше правительство способно рассуждать подобным образом, доктор Моррисон?
— Не знаю, что они думают, — осторожно ответил Моррисон. — Это меня не интересует.
— Но вы разговаривали с Фрэнсисом Родано после того, как покинули меня. Видите, мы даже это знаем. Вы не будете отрицать, что он предлагал вам согласиться на поездку в Советский Союз?
— Вы имеете в виду, что он пытался завербовать меня?
— Разве нет? Разве он не делал такого предложения?
Моррисон снова проигнорировал ее вопрос, отделавшись ответной репликой:
— Если вы убеждены, что я шпион, то устраните меня после того, как я выполню возложенную на меня миссию. Разве не такова участь шпионов?
— Вы насмотрелись старомодных фильмов, доктор Моррисон. Во-первых, мы проследим, чтобы вы не узнали ничего лишнего. Во-вторых, уничтожать шпионов — большая роскошь. Они полезный товар для обмена на любого нашего агента, оказавшегося в руках американцев. Думаю, и Соединенные Штаты занимают схожую позицию.
— Начнем с того, что я не шпион, мадам. И не намерен им становиться. Я ничего не знаю о деятельности американских спецслужб. Кроме того, я ничего не собираюсь делать для вас.
— Не уверена в этом, доктор Моррисон. И полагаю, вы согласитесь работать с нами.
— Что вы задумали? Будете морить меня голодом, пока не соглашусь? Будете бить? Заключите в одиночную камеру? Отправите в лагеря или на выселки?
Баранова нахмурилась и медленно покачала головой, всем своим видом выражая неподдельный ужас.
— Что вы, доктор, о чем вы говорите? Неужели мы вернулись в те времена, когда Союз именовали не иначе, как империей дьявола, и пугали им детей? Не спорю, мы могли бы поддаться искушению надавить на вас. Но вряд ли потребуются столь жесткие меры.
— Откуда такая убежденность? — спросил устало Моррисон.
— Вы — ученый, и вы — смелый человек.
— Я? Смелый? Мадам, мадам, что вы знаете обо мне?
— Что у вас необычные взгляды. Вы строго придерживаетесь их. Ваша карьера катится в тартарары. Вы никого не можете убедить. И, несмотря на все это, храните верность своим идеям и не отступаете от того, что считаете правильным. Разве не так ведут себя смелые люди?
Моррисон кивнул:
— Да, да. Только это не похоже на смелость. История науки хранит имена таких чокнутых, которые всю жизнь цацкались со своими нелепыми идеями в ущерб логике, очевидности и собственным интересам. Я вполне могу пополнить их ряды.
— Да, вы можете ошибаться, но остаетесь смелым человеком. Мы ведь говорим не о физической смелости.
— Существует много разновидностей смелости. И возможно, — бросил он резко, — любая из них является признаком безумия или даже глупостью.
— Вы, конечно, не считаете себя трусом?
— Почему бы и нет? Я даже где-то льщу себе, признаваясь, что не безумен.
— А если ваши упертые идеи в нейрофизике безумны?
— Нисколько не удивлюсь.
— Но вы, конечно же, считаете свои идеи правильными.
— Безусловно, доктор Баранова. Не в этом ли мое сумасшествие?
Баранова покачала головой:
— Вы несерьезный человек. Я однажды вам говорила об этом. Мой соотечественник Шапиров считает, что вы правы. А если и не правы, все равно вы гений.
— В таком случае он отчасти и сам безумен.
— У Шапирова особая точка зрения.
— Это ваше мнение. Послушайте, мадам, я устал. У меня нет сил, я не отвечаю за свои слова. Даже не уверен в реальности происходящего, оно похоже на ночной кошмар. Дайте мне немного отдохнуть.
Баранова вздохнула, в глазах появилось сочувствие.
— Да, конечно, мой бедный друг. Мы не желаем вам зла. Верьте нам.
Моррисон уронил голову на грудь. Глаза его закрылись. Смутно он почувствовал, как кто-то аккуратно перевернул его на бок и подложил подушку под голову.
Доктора сморил сон, но время неумолимо летело.
Когда Моррисон открыл глаза, он все еще находился в самолете. Света не было, но полет явно продолжался.
Он позвал:
— Доктор Баранова?
Она тотчас же ответила:
— Да, доктор.
— Нас не преследуют?
— Вовсе нет. С нами несколько самолетов прикрытия, но им решительно нечего делать. Соглашайтесь, мой друг, мы нуждаемся в вас, и ваше правительство не против того, чтобы вы сотрудничали с нами.