— Вы все еще уверены, что добились минимизации? Разве это не безумие? Или мистификация?
— Сами увидите. Оцените, какое это чудо, и с радостью примете участие в эксперименте.
— А что вы собираетесь делать? — поинтересовался Моррисон задумчиво. — Допустим, ваши действия — не злая шутка. Не собираетесь ли вы создать новое оружие? Допустим, организовать транспортировку армии в самолете, подобном этому? Или повсеместное проникновение невидимых войск? Или что-нибудь в этом роде?
— Как отвратительно! — Она откашлялась, будто собиралась смачно отплюнуться, — У нас что, не хватает земли? Не хватает людей? Ресурсов? Нет своего космического пространства? Разве больше негде использовать минимизацию? Неужели вы столь испорчены, развращены и запуганы, что не видите в ней орудие исследования? Представьте себе изучение живых организмов, которое станет возможным благодаря ей; изучение химии кристаллов и монолитных систем; конструирование ультраминиатюрных компьютеров и различных приборов. Подумайте об открытиях в области физики, об изменении постоянной Планка. А какие открытия грядут в космологии!..
Моррисон с трудом попытался выпрямиться. Он все еще хотел спать, но в иллюминаторе начинало светать, и появилась возможность лучше разглядеть Баранову.
— Значит, именно так вы намерены использовать ее? Благородные научные цели?
— А как бы ваше правительство использовало минимизацию, если бы получило ее в свое распоряжение? Исключительно в целях военного превосходства и реконструкции старых времен?
— Нет. Конечно нет.
— Значит, только американцы благородны, а мы — первобытны и ужасно злы? Вы правда так думаете? Конечно, если минимизация пройдет достаточно удачно, Советский Союз достигнет лидерства в освоении Вселенной. Представьте транспортировку минимизированного материала с одной планеты на другую, перевозку миллионов колонистов в космических кораблях, которые сейчас способны вместить двести или триста человек. Космос станет советским не потому, что советские люди захватят господство, а потому, что советская мысль победит в битве идей. И что здесь плохого?
Моррисон в темноте покачал головой:
— Тогда я определенно не стану вам помогать. Почему вы ждете от меня помощи? Я не хочу развития советской науки во Вселенной. Я предпочитаю американскую мысль и традицию.
— Не могу обвинять вас в этом. Но мы вас разубедим. Вот увидите.
— Нет.
— Мой дорогой друг, Альберт, — если позволите так вас называть, — я уже сказала, вы будете восхищаться нашим прогрессом. Думаете, на вас он не подействует? Предлагаю на время закрыть спорную тему.
Она показала глазами на иллюминатор, где уже можно было рассмотреть серую морскую гладь.
— Сейчас мы находимся над Средиземным морем, — пояснила она, — скоро окажемся над Черным, а перелетим через Волгу — мы в Малограде, или, по-английски, в Смоллтауне. Когда приземлимся, солнце уже будет высоко. Друг мой, вы не находите это символичным: новый день, новый свет. Уверена, вы захотите помочь нам построить этот новый день, и не удивлюсь, если решите остаться в Советском Союзе.
— И никакого насилия?
— Мы сразу же отправим вас домой, если попросите об этом. Но только после того, как вы поможете нам.
— Не буду я вам помогать.
— Поможете.
— Я требую, чтобы меня сейчас же вернули назад.
— Сейчас это не принимается во внимание, — сказала она весело.
До Малограда оставались какие-то сотни километров…
Глава 3МАЛОГРАД
«Пешка — самая важная фигура на шахматной доске — для пешки».
Ранним утром следующего дня Фрэнсис Родано находился у себя в офисе. Наступил понедельник, начало недели. То, что он работал по воскресеньям, стало привычным. Непривычным было то, что ночью он спал.
Приехав в офис с опозданием в полчаса, он увидел, что Джонатан Уинтроп уже на месте. И это тоже было в порядке вещей.
Уинтроп вошел в кабинет Родано через две минуты после его прибытия. Прислонился к стене, крепко обхватив себя руками за локти и скрестив ноги так, что носок левой туфли уткнулся в ковер.
— Ты выглядишь усталым, Фрэнк, — произнес он, глядя из-под нависающих над его темными глазами бровей.
Родано взглянул на копну жестких седых волос друга, предмет его зависти, и произнес:
— Устал, но пытаюсь скрыть этот постыдный факт.
Родано с утра принял душ, хорошо позавтракал, с большой аккуратностью оделся.
— Заметно. Твое лицо — зеркало души. В разведчики тебя не возьмут.
— Не все созданы для разведки.
— Знаю. Не все созданы и для кабинетной работы. — Уинтроп почесал свой внушительный нос, словно желал уменьшить его до нормальных размеров. — Я так понимаю, ты волнуешься за своего ученого. Как его звать?
— Альберт Джонас Моррисон, — устало ответил Родано.
В департаменте делали вид, что не знали имени Моррисона, желая показать, что решение обработать его родилось не здесь.
— О’кей. Думаю, судьба этого Моррисона беспокоит тебя.
— Да, я боюсь за него и не только. И вообще, хотелось бы больше ясности.
— Кто ее не хочет?
Уинтроп сел.
— Послушай, для беспокойства пока нет причин. Ты занимаешься им с самого начала, и я хочу, чтобы ты продолжал в том же духе, потому что ты хороший парень. Я полностью удовлетворен твоей работой, а главное — ты понимаешь русских.
Родано поморщился:
— Не называй их так. Насмотрелся небось фильмов двадцатого века. Они не все русские, так же как мы не все англосаксы. Они — советские. Если хочешь понять их, постарайся узнать, что они думают сами о себе.
— Конечно. Как скажешь. Ты разобрался, что в этом ученом особенного?
— Насколько я понял, ничего. Никто не принимает его всерьез. Кроме советских.
— Думаешь, им известно что-то, о чем мы не догадываемся?
— Уверен, им мало что известно. Но ума не приложу, что они нашли в Моррисоне. Правда, он и у них не нарасхват. Только один интересуется нашим другом — физик-теоретик Шапиров. Возможно, тот самый парень, который разработал метод минимизации. Если метод действительно существует. Мнения ученых о Шапирове за пределами Союза весьма противоречивы. Он странный и, мягко говоря, эксцентричный. Тем не менее советские ученые поддерживают его, а он поддерживает Моррисона. Хотя в этом, может статься, всего лишь еще один признак эксцентричности. Интерес к Моррисону в последнее время вырос от простого любопытства до полного безумия.
— Как ты об этом узнал, Фрэнк?
— Частично от агентов в Советском Союзе.
— Эшби?
— Кое-что.
— Хороший агент.
— Он давно там. Его нужно заменить.
— Не знаю. Победителей не убирают.
— Во всяком случае, — продолжал Родано, не сильно настаивая на своем, — интерес к Моррисону преувеличен. Я следил за ним в течение двух лет.
— Полагаю, у Шапирова блеснула какая-то гениальная идея в отношении Моррисона, и он убедил русс… советских, что ученый им нужен.
— Забавно, правда, о Шапирове в последнее время ничего не слышно.
— Попал в немилость?
— Не похоже.
— Все может быть, Фрэнк. Если он кормил советских байками о минимизации, вешал им лапшу на уши, то я не хотел бы оказаться на его месте. Возможно, мы живем в светлые времена, но они никогда не научатся смеяться над собой.
— Может, он ушел в подполье, потому что ускорилась работа над проектом? И это отчасти объясняет внезапный интерес к Моррисону.
— А что он знает о минимизации?
— Только то, как сам уверяет, что она невозможна.
— Бессмысленна, не так ли?
Родано с осторожностью ответил:
— Поэтому мы и разрешили его умыкнуть. Есть надежда, что наш ход перемешает фигуры в игре. Сообща они найдут решение, и все обретет смысл.
Уинтроп посмотрел на часы:
— Он к этому часу должен быть там, в Малограде. Что за название! Новостей о крушении самолетов прошлой ночью нигде не мелькало, думаю, он там.
— Да, жаль, мы не смогли послать кого-нибудь другого.
— Почему? Идеологически ненадежен?
— Сомневаюсь, что у него вообще есть идеология. Он — ноль. Ему не хватает мужества, он не шибко способный, не считая науки, и вряд ли сможет принимать самостоятельные решения. Недостаточно сообразителен, чтобы что-то выяснить. Подозреваю, от начала до конца он будет пребывать в панике, и мы никогда его больше не увидим. Они упекут его в тюрьму или грохнут. И зачем я послал его туда?..
— Всего-навсего ночные страхи, Фрэнк. Не важно, что он глуп. Он все же в состоянии доложить нам, например, что наблюдал демонстрацию минимизации, или об экспериментах, к которым его допустят. Ему не обязательно быть умным наблюдателем. Достаточно рассказать об увиденном, а мы сделаем необходимые выводы.
— Но, Джон, а если мы больше не увидим его?
Уинтроп положил руку на плечо Родано:
— Не думай с самого начала о провале. Я прослежу, чтобы Эшби получил задание. Мы сделаем все, что нужно, и я уверен, что русс… советские воспользуются подходящим моментом, чтобы дать ему уйти, если мы окажем на них скрытое давление, всему свое время. Не мучай себя. Мы сделали ход в запутанной игре, и если он не сработает, останутся еще тысячи других ходов.
Моррисон чувствовал себя измученным. Он проспал почти весь понедельник, надеясь, что сон сотрет ужасные впечатления от дерзкого похищения. Он с благодарностью съел ужин, принесенный ближе к вечеру, и еще с большей благодарностью принял душ. К свежей одежде отнесся равнодушно. Ночью в понедельник он то спал, то читал, то размышлял.
Чем больше он думал, тем больше убеждался в правоте Натальи Барановой, которая утверждала, что он находится здесь только потому, что Соединенные Штаты дали добро. Родано уговаривал его поехать, смутно намекая на будущие проблемы в работе в случае отказа. С какой стати им возражать против его захвата? В противном случае за ним бы проследили, чтобы избежать прецедента, видимо, желание американского правительства играло решающую роль.