Тогда есть ли смысл требовать посещения ближайшего американского консульства или угрожать скандалом международного масштаба?
Собственно говоря, если сей постыдный акт совершен с молчаливого согласия американского правительства (а в этом нет сомнения), то Соединенные Штаты не могли со своей стороны предпринять какие-либо открытые действия или выразить протест. Несомненно, возникает вопрос, как русским удалось тайно похитить его, и единственным ответом будут глупость или молчаливое согласие американцев. И конечно же, Штаты не захотят, чтобы мировая общественность пришла к подобному заключению.
Он прекрасно понимал, почему так произошло. Родано ему все разъяснил. Американское правительство нуждалось в информации, а у него была идеальная возможность получить ее. Идеальная? Каким образом? Русские не идиоты, чтобы дать ему доступ к информации, утечка которой нежелательна. Даже если он ее каким-то чудом получит, они не настолько глупы, чтобы дать ему уйти.
Чем больше он думал, тем острее осознавал, что, живой или мертвый, он больше не увидит Соединенные Штаты, и американская разведка сбросит дело со счетов, посчитав его пропавшим без вести.
Моррисон критически оценивал себя…
Альберт Джонас Моррисон, доктор физических наук, ассистент кафедры нейрофизики, автор непризнанной, осмеянной теории мысли; неудавшийся муж, неудавшийся отец, неудавшийся ученый, а сейчас жалкая пешка в чужой игре. Терять нечего. Глубокой ночью в гостиничном номере, где-то у черта на рогах, в стране, которая на протяжении века считалась основным врагом его государства (хотя в последние десятилетия господствовал дух вынужденного и подозрительного сотрудничества)… Моррисон оплакивал сам себя, от детской беспомощности, от унижения. Он знал, никто даже не вспомнит о нем.
И все же — вспыхнула маленькая искорка гордости — русские в нем нуждаются. Они рисковали, чтобы заполучить его. Когда не удалось уговорить, нисколько не колебались, организовав похищение. А ведь они не могли быть до конца уверены, что Штаты старательно закроют на это глаза. Захватив его, они все-таки шли на риск международного скандала. Напрашивались на неприятности, скрывая его. Он находился здесь один, но на окнах были решетки. Дверь не заперта, но когда он открыл ее, то обнаружил двух вооруженных людей в униформе, которые вежливо спросили, не нуждается ли он в чем-нибудь. Ему не нравилось заключение, но оно являлось явным свидетельством его ценности. По крайней мере, здесь.
Как долго это будет продолжаться? Даже если у них создалось впечатление, что его теория мысли правильна, сам Моррисон должен признать: все данные, собранные им, случайны и весьма приблизительны, никто не мог подтвердить ценность его открытий. Что, если русские тоже не докопаются до его рациональности или при более внимательном изучении признают ее призрачной и неясной?
Баранова сказала, что Шапиров высоко оценил его гипотезы. Но Шапиров пользовался дурной славой сумасброда, каждый день меняющего свои взгляды. А если Шапиров пожмет плечами и отвернется, как поступят русские? Если американская добыча окажется бесполезной, вернут ли они ее с пренебрежением в Штаты (еще одно унижение, в некотором смысле) или попытаются скрыть глупый поступок, сгноив в застенке? А может, выдумают нечто похуже…
В сущности, тот, кто решил похитить его, сам напрашивался на неприятности, он явно был каким-то должностным лицом, не простым человеком. Если затея потерпит полное фиаско, что сделает этот чиновник ради спасения собственной шкуры?
Ранним утром вторника, пробыв в Союзе уже целый день, Моррисон пришел к выводу, что в будущем, кроме несчастий, ему ничего не уготовано. Он встречал рассвет, но на душе царил мрак.
В восемь утра в дверь грубо постучали. Он слегка приоткрыл ее, но охранник с другой стороны толкнул дверь, широко распахнув, как бы показывая, кто здесь хозяин.
Солдат гаркнул громче, чем следовало:
— Через полчаса придет мадам Баранова, чтобы отвести вас к завтраку. Будьте готовы.
Поспешно одеваясь и бреясь электробритвой довольно старой конструкции по американскому стандарту, он удивлялся, почему охранник назвал Баранову «мадам». Неужели старое «товарищ» вышло из употребления?
Он почувствовал раздражение. Глупец! Разве можно трезво мыслить, находясь в гуще трясины? Хотя многие так и делают.
Через десять минут пришла Баранова. Она постучала более вежливо, чем охранник, и, войдя, спросила:
— Как вы себя чувствуете, доктор Моррисон?
— Чувствую себя похищенным, — сострил он натянуто.
— А кроме этого? Вы хорошо выспались?
— Может, и хорошо. Не могу сказать. Откровенно говоря, мадам, нет настроения разговаривать. Что вы хотите?
— В настоящий момент ничего, кроме как угостить завтраком. И пожалуйста, доктор Моррисон, поверьте, я так же не свободна, как и вы. Уверяю вас, в эту минуту мне гораздо больше хотелось бы находиться со своим маленьким Александром, чем коротать время в вашем обществе. К сожалению, в последние месяцы я не уделяю сыну должного внимания, да и муж недоволен моим отсутствием. Правда, когда Николай женился на мне, он знал, что у меня ответственная работа. Я постоянно говорила ему об этом.
— Насколько я понимаю, вы хоть сейчас можете послать меня назад в мою страну и вернуться к Александру и Николаю.
— Если бы. Но это невозможно. Так что пойдемте завтракать. Можете, конечно, поесть и здесь, но тогда вы почувствуете себя пленником. Давайте поедим в столовой, так будет лучше.
— Неужели? Два охранника пойдут за нами по пятам, не так ли?
— Правила, доктор. Зона тщательно охраняется. Вас будут оберегать, пока какой-нибудь ответственный работник не убедится, что вы благонадежны. Правда, их в этом очень трудно убедить. Их работа — сомневаться.
— Еще бы! — пожал плечами Моррисон, чувствуя, как жмет в подмышках выданный ему пиджак.
— Тем не менее они не помешают никоим образом.
— Но если я сделаю резкое движение и дам повод заподозрить побег, полагаю, они пристрелят меня на месте?
— Нет, им нельзя этого делать. Вы нужны нам живой. За вами погонятся и, возможно, схватят. И потом, я уверена, вы понимаете, что глупо напрашиваться на неприятности.
Моррисон нахмурился, стараясь скрыть раздражение.
— Когда мне вернут багаж и одежду?
— В свое время. Первое распоряжение — поесть.
Столовая, куда они добирались вначале на лифте, а затем по пустынному коридору, оказалась не слишком большой. Она вмещала десять столов, мест на шесть каждый. Посетителей было мало. Баранова и Моррисон сидели вдвоем, никто не присоединился к ним. Два охранника уселись за стол рядом с дверью. Каждый из них ел за двоих, но не выпускал пленника из поля зрения. Меню не предложили. Им просто принесли еду, к ее количеству нельзя было придраться. Подали яйца, сваренные вкрутую, вареный картофель, щи и толстые ломти черного хлеба с черной икрой. Еда стояла в центре стола. «Этого, — подумал Моррисон, — хватило бы на шестерых». Вдвоем они смогли съесть только треть. Немного погодя он отметил, что с полным желудком жить немного спокойнее.
— Мадам Баранова…
— Почему вы не зовете меня Натальей, доктор Моррисон? У нас неофициальные отношения. И мы намереваемся сотрудничать, возможно, на протяжении долгого времени. Если вы часто будете употреблять «мадам», у меня начнется мигрень. Друзья зовут меня Наташа. Можно и так.
Она улыбнулась. Но Моррисон упрямо не хотел выказывать свое расположение.
— Мадам, когда я начну испытывать к вам дружеские чувства, то непременно смогу вести себя как друг. Но, будучи пленником, находясь в неволе, я предпочитаю официальность.
Баранова вздохнула. Она откусила кусок хлеба и стала угрюмо жевать. Проглотив, вздохнула:
— Пусть будет, как вы хотите. Но, пожалуйста, избавьте меня от этого «мадам». У меня есть звание — не говорю «ученое». Это звучит слишком громко. Но я перебила вас…
— Доктор Баранова, — произнес Моррисон еще холоднее, — вы не сказали, что от меня требуется. Вы говорили о минимизации, но ведь и сами в курсе, как и я, что это невозможно. Полагаю, вы надеялись сбить меня с толку, ввести в заблуждение. Оставим это. Уверен, здесь нет необходимости играть в игры. Скажите, какова подлинная причина того, что я здесь. В конце концов, со временем придется это сделать, если вы все-таки хотите, чтобы я принес пользу.
Баранова покачала головой:
— Вы — человек, не поддающийся убеждению. С самого начала я говорила вам правду. Речь идет о минимизации.
— Не могу поверить в это.
— Тогда почему вы находитесь в Малограде?
— Смоллсити? Литглтауне? Тайнибурге? — проговорил Моррисон, испытывая удовольствие от собственного голоса, произносящего английские фразы. — Видимо, этот город весьма мал, отсюда и название.
— Повторюсь, доктор Моррисон, вы несерьезный человек. Но неведение не протянется долго. Вы должны познакомиться с некоторыми людьми. Один из них, кстати, сейчас прибудет, — Она осмотрелась, раздраженно нахмурившись, — Где же он?
— По-моему, к нам никто не приближается. Вон за другим столом «товарищи» ловят мой взгляд и наблюдают, куда он направлен.
— Они предупреждены, — бросила Баранова рассеянно. — Не будем тратить время на пустяки. Где же он? — Она встала, — Доктор Моррисон, извините. Я ненадолго отлучусь.
— А не боитесь оставлять меня одного? — съязвил Моррисон.
— Они остаются с вами, доктор, — утешила его Наталья, указав на охрану, — Пожалуйста, не давайте повода для ответных действий. Интеллект — их слабое место, эти ребята обучены следовать приказам без болезненной необходимости думать, поэтому могут просто сделать вам больно.
— Не беспокойтесь. Буду осмотрителен.
Она ушла, перекинувшись несколькими словами с охранниками.
Моррисон окинул столовую угрюмым взглядом. Не найдя ничего интересного, опустил глаза на свои сжатые руки, лежащие на столе, и уставился на внушительные остатки трапезы.