— Рецепт самоубийства, — заявила она.
Моррисон заметил, что Конев не смотрел в сторону Софьи. Будто ее здесь не было. Поэтому решил к нему обратиться:
— Вы что-то сказали, Юрий? О чем-то, что может мне не понравиться.
Конев решился:
— Это правда, Альберт, что вы предоставили своему коллеге программу, но, даже введя ее в свой компьютер, он не смог повторить ваших результатов?
— Правда, правда, — ответил Моррисон. — Во всяком случае, этот мой коллега, довольно способный человек, так мне позже сказал.
— Подозреваете, что он солгал?
— Нет. Просто результаты наблюдений столь неуловимы и кратковременны, что скептическая попытка их отыскать действительно и привела к неудаче.
— Вы примете возражение, Альберт? Ведь, с другой стороны, ваша уверенность в успехе и привела к тому, что воображение нарисовало вам удачное завершение эксперимента?
— Допускаю, — согласился Моррисон. — Мне часто указывали на это в прошлом. Но в данном случае это утверждение не проходит.
— Еще один слух, — продолжал Конев. — Мне неприятно вспоминать о нем, но важно внести ясность. Принадлежит ли вам утверждение, будто, анализируя испускаемые человеческим мозгом импульсы, вам иногда удается расшифровать мысли?
Моррисон решительно покачал головой:
— Я никогда не делал таких заявлений в печати. Просто раз или два рассказал коллеге, что, когда сосредотачиваюсь на анализе импульсов, иногда чувствую, как мой собственный разум заполняется различными мыслями. Я пока не нашел способа определить, мои ли это собственные мысли или же сигналы, идущие от моего мозга, резонируют с импульсами испытуемого.
— А такой резонанс возможен?
— Предполагаю, что да. Эти колебания способны порождать небольшие переменные электромагнитные поля.
— А! Так вот что, видимо, побудило академика Шапирова бросить эту фразу о ретрансляторе. Волны, распространяемые головным мозгом, всегда порождают переменные электромагнитные поля независимо от того, подвергаете вы их анализу или нет. Вы не резонируете — в обычном смысле этого слова — с мыслями другого человека, как бы интенсивно он в этот момент ни мыслил. Резонанс появляется, только когда вы углубляетесь в изучение волн при помощи специальной программы компьютера. Компьютер, по-видимому, и выполняет роль ретранслятора, усиливая волны, распространяемые мозгом испытуемого, проецируя их на ваш мозг.
— У меня нет доказательств. Только промелькнувшее несколько раз ощущение. Но его недостаточно.
— Все впереди. Человеческий мозг — самая сложная из всех известных систем.
— А как насчет дельфинов? — спросил Дежнев с полным ртом.
— Пустые надежды, — поспешил с ответом Конев.
— Они понятливые, но их мозг полностью подчинен существованию и выживанию, в их головах не остается места для абстракций, присущих человеку.
— Никогда не занимался дельфинами, — равнодушно заметил Моррисон.
— К черту дельфинов, — нетерпеливо бросил Конев. — Давайте сконцентрируем внимание на факте, что компьютер после введения в него специальной программы может действовать как ретранслятор, передавая мысли наблюдаемого в ваш мозг. Если это действительно так, то вы, Альберт, необходимы нам как никто другой на свете.
Нахмурившись и отодвигая свой стул, Моррисон возразил:
— Даже если я и читаю чужие мысли при помощи компьютера — кстати, никогда этого не утверждал и фактически отрицаю, — никак не могу взять в толк, какое это имеет отношение к минимизации?
Баранова поднялась и бросила взгляд на часы.
— Пора. Пойдемте навестим Шапирова.
Моррисон заметил:
— Мне абсолютно все равно, что он скажет.
— Сами увидите, — произнесла Баранова голосом, в котором послышались железные нотки, — он не проронит ни слова и одновременно будет чрезвычайно убедителен.
Моррисон держал себя в руках. Русские обращались с ним, надо отметить, как с дорогим гостем. Если бы знать причину, по которой его сюда притащили, то жаловаться было бы не на что. Куда они клонят? Одного за другим Баранова представляла своих сотрудников — первым Дежнева, затем Калинину, потом Конева. Но Моррисон терялся в догадках. Снова и снова Баранова намекала на необходимость его присутствия, ничего при этом не объясняя. Вот и Конев завел с ним разговор, но не внес ясности.
А теперь еще предстоял визит к Шапирову. Пока ясно одно — свидание с ним должно расставить все точки над i. После того, как Баранова впервые упомянула об академике двумя днями раньше, Моррисону почудилось, что дух Шапирова витает здесь, словно сгущающийся туман. Именно он разработал процесс минимизации, именно он обнаружил связь между постоянной Планка и скоростью света. Именно он оценил нейрофизические теории Моррисона и именно он бросил фразу о компьютере в роли ретранслятора. По-видимому, эта фраза и убедила Конева, что Моррисон — и только Моррисон — будет им полезен.
И Моррисону ничего не оставалось, кроме как противостоять уговорам и аргументам, которые станет выдвигать Шапиров. Если он докажет, что не сможет им помочь, то что они сделают? Станут угрожать или пытать? Или решатся на промывку мозгов?
При этой мысли Моррисон содрогнулся. Он не осмеливался отказать им, заявив честно, что просто не хочет с ними связываться. Ему предстоит убедить их, что он не пригоден для столь великих замыслов. Определенно, такая позиция разумна. Ее следует придерживаться. Какое отношение нейрофизик имеет к минимизации? Почему они сами этого не видят? И ведут себя так, словно именно он, который еще сорок восемь часов назад даже не думал ни о какой минимизации, способен оказать им содействие?
Они шли по коридорам довольно долго, пока углубившийся в мрачные мысли Моррисон не заметил, что их стало меньше.
Он обернулся к Барановой:
— А где остальные?
Она ответила:
— У них есть работа.
Моррисон покачал головой. Да уж, болтливыми их не назовешь. Не вытянешь и слова. Держат рот на замке. Наверное, у русских эта привычка выработалась за годы советской власти. А может, связана с работой над секретным проектом: когда ученые не имеют доступа к исследованиям коллег.
Не держат ли они его за американское научное светило? Ведь он определенно не давал для этого никакого повода. По правде говоря, он вообще считал себя узким специалистом, фактически не сведущим нигде, кроме нейрофизики.
«Такова прогрессирующая болезнь всей современной науки», — подумал он об узкой специализации.
Они вошли еще в один лифт, который он разглядел в самый последний момент, поднялись еще на один уровень. Осмотревшись, Моррисон отметил характерные черты, над которыми не властны национальные и культурологические различия.
— Мы в медицинском отсеке? — поинтересовался он.
— В клинике, — поправила Баранова. — Грот — научно-исследовательский комплекс, обеспеченный всеми жизненно важными структурами.
— Зачем мы здесь? Меня что…
Внезапно он осекся, охваченный ужасом промелькнувшей в голове мысли. «Собираются накачивать наркотиками или какими-то препаратами?»
Баранова прошла немного вперед, остановилась и, оглянувшись, спросила раздраженно:
— Ну, что на этот раз вас ввергло в панику?
Моррисон смутился. Неужели выражение липа так выдает его?
— Ничего я не боюсь, — отмахнулся он. — Просто устал от бесполезных хождений.
— Почему бесполезных, с чего вы взяли? Я же сказала, нам нужно увидеть Петра Шапирова. К нему мы сейчас и идем. Мы уже почти пришли.
Они свернули за угол, и Баранова подвела его к окну.
Пристроившись к ней, Моррисон заглянул внутрь. Он разглядел палату, где находилось несколько человек. Вокруг кровати — неизвестное оборудование. Кровать помещалась под стеклянным колпаком, к ней тянулись различные трубочки. Моррисон насчитал в помещении больше десятка человек медицинского персонала, не разбирая, кто врач, кто медсестра, а кто просто санитар.
Баранова указала глазами:
— Это и есть академик Шапиров.
— Который? — не понял Моррисон.
Его глаза поочередно останавливались на каждой фигуре, но ни в одной из них он не узнавал академика, с которым встречался лишь однажды.
— На кровати.
— На кровати? Он болен?
— Хуже. Он в коме. Уже целый месяц. Мы подозреваем, что его состояние уже необратимо.
— Ужасная новость, мои соболезнования. Полагаю, поэтому вы перед обедом говорили о нем в прошедшем времени?
— Да, прежний Шапиров в прошлом, разве что…
— Разве что он выздоровеет? Но вы ведь только что сказали, что процесс необратим.
— Это так. Но его мозг продолжает жить. Определенные нарушения, конечно, есть, иначе он не был бы в коме. Но мозг еще функционирует, поэтому Конев, наблюдавший за вашей работой, считает, что частично его мыслительная деятельность сохранена.
— A-а, — проговорил Моррисон, внезапно прозрев. — Я, кажется, начинаю понимать. Отчего вы не рассказали мне все с самого начала? Если вам нужна была моя консультация по этому вопросу, то нужно было объяснить суть дела сразу, и я поехал бы с вами по доброй воле. Но, с другой стороны, обследуй я его церебральные функции и скажи: «Да, Юрий Конев прав», какую бы это принесло вам пользу?
— Это не принесло бы никакой пользы. Вы все еще не понимаете, чего мы от вас хотим, а я не могу объяснить, пока вы не вникли в суть проблемы. Вы осознаете, что хранится во все еще живых участках шапировского мозга?
— Мысли, я полагаю.
— И прежде всего мысли о взаимосвязи между постоянной Планка и скоростью света. Мысли об ускорении процесса минимизации и деминимизации. Как снизить затраты энергии на лот процесс и применять его на практике. Эти мысли могут открыть перед человечеством совершенно иные технические возможности, они сделают революцию в науке, технике и в обществе, конечно. И не менее значимую, чем появление транзистора или даже добыча огня в первобытном обществе.
— Не много ли пафоса?
— Нет, Альберт. Вам и в голову не приходило, что если связать воедино процесс минимизации и увеличение скорости света, то космический корабль при достаточном уменьшении сможет достигать любой точки Вселенной в несколько раз быстрее обычной скорости света. Нам не потребуется сверхсветовой полет. И антигравитационная система больше не потребуется, так как масса уменьшенного корабля окажется близкой к нулю.