— Что-то не могу я в это поверить.
— Вы не верите в минимизацию?
— Да нет, я не это имел в виду. Я не могу поверить, будто решение этой проблемы беспокоит только одного человека. Другие ведь тоже наверняка иногда об этом думают? Ну, если проблему не разрешат сегодня, то, возможно, в следующем году или в следующем десятилетии?
— Легко ждать, если вы не имеете к этому отношения, Альберт. Беда в том, что мы не собираемся дожидаться следующего десятилетия или даже следующего года. Центр Грот, в котором вы находитесь, обходится Советскому Союзу примерно в такую же сумму, что и небольшая война. Всякий раз, когда мы пытаемся что-нибудь уменьшить — пусть даже ту же Катеньку, — мы затрачиваем энергию, которой хватило бы городу средних размеров на целый день жизни. Давно уже правительство требует отчета о наших непомерных расходах. И многие ученые, не понимающие важности минимизации или просто из зависти, жалуются, что ради Грота вся советская наука сидит на голодном пайке. Если мы не создадим устройства, позволяющие снизить затраты энергии — и значительно, — наш проект свернут и спишут в архивы.
— И все же, Наталья, если вы опубликуете имеющиеся у вас материалы по минимизации и доведете их до сведения Ассоциации глобального развития науки, то огромное количество ученых начнет ломать над этим голову и быстро отыщет способ объединения постоянной Планка со скоростью света.
— Вы правы, — ответила Баранова, — и, вероятно, ученый, который подберет ключ к низкозатратному процессу минимизации, окажется добрым американцем либо французом, а может быть, нигерийцем или уругвайцем. Но пока им владеет советский ученый, и у нас нет желания упускать первенство.
Моррисон, в свою очередь, заметил:
— Вы забываете о всемирном братстве ученых. Не стоит разбивать его на отдельные части.
— Вы бы заговорили иначе, если бы речь шла об американском ученом, находящемся на грани открытия. Представьте, что к вам обращаются с просьбой воспользоваться результатами его исследований для чужой выгоды. Вспомните, какая реакция последовала из Америки на запуск первого советского спутника?
— Но с тех пор мы определенно продвинулись.
— Да, на километр, а могли бы на десять. Мир по-прежнему не умеет мыслить глобально. Все достижения являются в определенной степени национальной гордостью.
— Тем хуже для этого мира. Уж коль скоро мы не научились думать глобально и вынуждены питать национальную гордость, то, по-видимому, мне следует позаботиться и о своей. С какой стати я, американец, должен беспокоиться об упускающем свое открытие советском ученом?
— Я всего лишь прошу вас понять важность этой проблемы для нас. Я прошу вас всего на минуту влезть в нашу шкуру и почувствовать отчаяние, с которым мы пытаемся узнать хоть что-то из наследия Шапирова, почти канувшего в Лету.
Моррисон сдался:
— Ладно, я все понимаю. Не одобряю, но понять вас могу. Пожалуйста, объясните мне, что требуется от меня?
— Мы хотим, — горячилась Баранова, — чтобы вы помогли нам извлечь мысли Шапирова, которые продолжают жить в его мозгу.
— Но как? Исследования, проводимые мною, не имеют ничего общего с работами Пита. Хорошо, мы допустим, что в головном мозге имеется сеть передачи данных и что импульсы, излучаемые им, можно улавливать, подробно анализировать. Более того, допустим, что мне несколько раз удавалось уловить чужие ментальные образы, возможно, спроецированные моим собственным воображением, — в любом случае, я не знаю способа, позволяющего исследовать импульсы головного мозга и превращать их в реальные мысли.
— И даже если бы у вас появилась возможность детально анализировать импульсы отдельной нервной клетки, взятой из сети передачи данных головного мозга?
— При изучении отдельной клетки я не приближусь ни на шаг к необходимым вам результатам.
— Вы не допускаете, что мы можем просто уменьшить вас до необходимых размеров и поместить в эту клетку.
У Моррисона от страха подкосились ноги. Она при первой встрече намекала на что-то подобное, но он отнесся к этой мысли как к абсурду, потому что не верил в возможность минимизации. Но грубо ошибался. И ужас парализовал его, накрыв холодной волной.
Моррисон ни тогда, ни после не мог с полной ясностью восстановить последовавшие за словами Барановой события. Он словно погрузился во мрак.
А очнувшись, обнаружил себя лежащим на кушетке в небольшом кабинете. Баранова и выглядывавшие из-за нее Дежнев, Калинина и Конев неотрывно следили за ним. Лица этой троицы не сразу обрели ясные очертания.
Он попытался сесть, но Конев удержал его за плечо:
— Альберт, пожалуйста, вам надо отдохнуть. Набирайтесь сил. Моррисон в смущении переводил взгляд с одного на другого. Что-то его встревожило, но не удавалось вспомнить, что именно.
— Что произошло? Как я здесь очутился?
Он еще раз обвел взглядом комнату. Нет, раньше он здесь не бывал. Он помнил, как смотрел через окно на человека, лежавшего на больничной койке.
Он спросил озадаченно:
Я что, потерял сознание?
— Ну, не совсем, — отозвалась Баранова, — но некоторое время вы были не в себе. По-видимому, у вас приключился шок.
Теперь Моррисон все вспомнил. Он снова попытался приподняться и на этот раз более энергично оттолкнул руку Конева. Он сел, опершись о кушетку.
— Я вспомнил. Вы хотели, чтобы я подвергся минимизации. Что со мной произошло после ваших слов?
— Вы стали раскачиваться из стороны в сторону и потеряли всякий интерес к происходящему. Пришлось уложить вас на каталку и доставить сюда. Мы посчитали, что необходимости в лекарствах нет, отдых и покой восстановят ваши силы.
— Вы ничего мне не вводили? — Моррисон рассеянно смотрел на руки, пытаясь разглядеть следы от инъекций через рукава своей рубашки.
— Ничего, заверяю вас.
— Я что-нибудь говорил перед тем, как впасть в прострацию?
— Ни слова.
— Ну, так позвольте сказать сейчас. Я не собираюсь подвергаться минимизации. Это ясно?
— Ясно, что таков ваш ответ.
Дежнев присел на кушетку рядом с Моррисоном. В одной руке он держал полную бутылку, а в другой пустой стакан.
— Выпейте, это вам сейчас не повредит, — проговорил он, наливая стакан до половины.
— Что это? — поинтересовался Моррисон, пытаясь отвести его руку.
— Водка, — ответил Дежнев. — Хоть и не лекарство, но замечательно восстанавливает силы.
— Я не пью.
— Ну, в жизни все надо попробовать, дорогой Альберт. Испытать на себе согревающее действие водки необходимо даже тем, кто не пьет.
— Я не пью не потому, что не одобряю это. Просто не умею пить. Мой организм не принимает алкоголь. Стоит мне сделать пару глотков, и через пять минут я буду пьян. Пьян в стельку.
Брови Дежнева поползли вверх:
— И всего-то? А для чего же мы пьем? Пейте, если вы пьянеете, понюхав пробку, благодарите Бога за экономию. Пятнадцать капель согреют вас, ускорят кровообращение, прояснят голову, позволят собраться с мыслями. И к тому же прибавят смелости.
Калинина произнесла полушепотом:
— Не ждите, что капля алкоголя сотворит чудеса.
Моррисон отчетливо расслышал ее слова. Он быстро повернул голову и пристально посмотрел в ее глаза. Сейчас Калинина не казалась ему такой привлекательной, как при их первой встрече. Взгляд ее был тяжелым и неумолимым.
Моррисон продолжал сопротивляться:
— Я никогда не пытался выставить себя храбрецом. Никогда не говорил и не делал ничего, что позволило бы вам рассчитывать на мою помощь. Я очутился здесь по принуждению, сами знаете. Разве я вам чем-то обязан?
Баранова попыталась успокоить его:
— Альберт, вас трясет. Один глоток. Вы не опьянеете от глотка. А больше вас никто и не заставляет пить.
Пытаясь показать, что он не трусит, Моррисон, секунду поколебавшись, взял стакан из рук Дежнева и храбро глотнул. Горло обожгло, огонь пробирался дальше. Водка была сладковатой на вкус. Сделав еще один глоток, побольше, он вернул стакан Дежневу. Тот пристроил стакан и бутылку на небольшой столик рядом с кушеткой.
Моррисон попытался что-то сказать, но закашлялся. Потом собрался с силами:
— Действительно неплохо. Согласен с вами, Аркадий…
Дежнев потянулся за стаканом, но Баранова повелительным жестом остановила его:
— Все. Достаточно, Альберт. Вам нужна ясная голова. Теперь вы успокоились и сможете выслушать нас.
Моррисон ощущал разливающееся по телу тепло. Так бывало, когда изредка на дружеских встречах он выпивал немного шерри, а однажды даже хлебнул сухого мартини. Он считал, что сейчас в состоянии разнести в пух и прах любой аргумент.
— Ну что ж, — проговорил он, — начинайте, — И плотно сжал губы.
— Я не утверждаю, Альберт, что вы нам что-то должны, и приношу тысячу извинений, что по моей вине вам пришлось испытать шок. Мы прекрасно понимаем, что вы отвергаете безрассудные эксперименты, и пытались преподнести наше предложение как можно осторожнее. Признаюсь, я надеялась, что вы поймете ценность эксперимента без дополнительных объяснений.
— Вы ошибались, — заметил Моррисон. — Такая сумасшедшая мысль никогда не могла зародиться в моей голове.
— Но вы же понимаете, в каком мы сейчас положении, не так ли?
— Понимаю, только не вижу, как ваше положение связано с моим.
— Но ведь вы тоже в долгу перед наукой.
— Наука — это абстракция, перед которой я благоговею. Но не чувствую особого желания принести в жертву этой абстракции свое более чем конкретное тело. Да и суть вышесказанного заключается в том, что на карту поставлена советская, а не мировая наука.
— Ну подумайте хотя бы об американской науке, — не сдавалась Баранова, — если вы нам поможете, то можете рассчитывать на свою долю в этом эксперименте. Он станет совместной советско-американской победой.
— Вы подтвердите мое соавторство? — полюбопытствовал Моррисон. — Или же весь эксперимент будет заявлен чисто советским?
— Даю вам слово, — ответствовала Баранова.