— Наталья, мне абсолютно все равно, один ли я буду участвовать в эксперименте или в компании со всей Армией СССР…
Баранова проигнорировала ехидную реплику.
— В корабле, — продолжала она, — нас будет четверо: я, Софья, Юрий и Аркадий. Потому вас и познакомили. Мы все будем участниками этой величайшей экспедиции. Нам не придется пересекать океан или углубляться в безвоздушное пространство. Вместо этого мы окажемся в микроскопическом мире и проникнем в человеческий мозг. Вы способны устоять перед такой великолепной возможностью, вы, нейрофизик?
— Да. Устою. Запросто. Я отказываюсь…
Баранова не спешила сдаваться:
— Но ваше программное обеспечение! Ваша бесценная программа! Когда вас доставили сюда, она находилась в вашем кармане. На борту корабля установлен компьютер такой же модели, как и в вашей лаборатории. И отправимся мы ненадолго. Опасность для каждого из нас одна. Вы произведете анализ при помощи компьютера, зафиксируете свои сенсационные открытия, после этого нас сразу же деминимизируют, и ваша миссия завершится! Скажите, что вы поможете нам! Дайте согласие!
Моррисон, сжав кулаки, упрямо повторял:
— Нет, нет и нет!
Баранова печально вздохнула:
— Сожалею, Альберт, но такой ответ нам не подходит, отказ неприемлем…
Сердце Моррисона громко стучало. Явно назревала нешуточная борьба характеров и оппозиций. Он вряд ли сумеет противостоять этой особе, она из тех, что мягко стелют да жестко спать. Более того, за ее плечами мощь СССР, а он одинок и беспомощен в их стране. Однако он бросился в атаку с отчаяньем смертника:
— Надеюсь, вы понимаете, что ваша затея не более чем романтическая фантазия. Откуда вы знаете о взаимосвязи между постоянной Планка и скоростью света? В вашем арсенале лишь утверждения Шапирова. Вы уверены в правильности его предположений? Он ознакомил вас с деталями? Предоставлял доказательства? Обоснования? Математический анализ… Я слышал одни голословные утверждения. Не правда ли?
Моррисон надеялся, что его аргументация прозвучит убедительно. В любом случае, если бы Шапиров сообщил им нечто уникальное, они не стали бы ввязываться в авантюру с копанием в его мозге. Доктор с трудом отдышался, приготовившись услышать ответ.
Бросив взгляд на Конева, Баранова нехотя заявила:
— Как и раньше, будем с вами говорить прямо и откровенно. Кроме нескольких высказываний Шапирова, в нашем распоряжении ничего не имеется, ваша догадка верна. Профессор был скрытен, предпочитал не разглашать свои мысли до тех пор, пока досконально не изучит проблему. Только тогда вываливал на головы слушателей поток информации со всеми выкладками. В этом отношении Шапиров ребячлив. Возможно, из-за эксцентричности — или гениальности… Или из-за всего, вместе взятого.
— И после всего вышесказанного вы беретесь утверждать, что его предположение имеет под собой какие-то основания?
— Если академик Шапиров заявляет: «Чувствую, что здесь, мол, все сложится так и эдак», то его предположения практически всегда подтверждаются.
— Сомневаюсь. Всегда ли?
— Почти всегда.
— А, «почти»… Может, перед нами то самое исключение?
— Вполне возможно.
— Кроме того, если его предположение и имеет под собой основания, где уверенность, что оно не превратилось в прах в разрушенной части мозга?
— Да, и это звучит убедительно.
— Или же… Мысли его находятся в нетронутом состоянии, но где гарантия, что мне удастся их интерпретировать?
— Все возможно.
— Следовательно: предположение Шапирова, во-первых, может оказаться просто ошибкой, во-вторых, оказаться вне пределов досягаемости, или же я не смогу его интерпретировать. С учетом вышесказанного, каковы наши шансы? Стоит ли подвергать жизнь опасности ради предприятия, заранее обреченного на провал?
— Если отнестись к вашим выкладкам объективно, — ответствовала Баранова, — то шансы весьма незначительны. Но если отказаться от любых действий, то шансы будут равны нулю. Голому нулю. Если же рискнем и пойдем на эксперимент, то шансов на успех тоже немного… При сложившихся обстоятельствах риск оправдан. Несмотря на призрачную надежду.
— Что касается меня, — не сдавался Моррисон, — риск слишком велик, а шансы на успех ничтожны.
Баранова положила руку на плечо Моррисона:
— Уверена, вы еще не все обдумали.
— А я уверен как раз в обратном.
— Подумайте хорошенько. Подумайте, что это значит для Советского Союза. Подумайте о пользе для Америки, которая станет гордиться вами. Подумайте о глобальной науке и о собственной славе и репутации. Все говорит «за». «Против» — одни страхи. Они обоснованны, но путь к славе всегда преграждают препятствия.
— Мое решение непоколебимо.
— В любом случае у вас есть еще время до утра. А это целых пятнадцать часов. Но большего предоставить мы не в силах. Взвешивать за и против, опасаясь неприятностей, можно всю жизнь, а нам дорога каждая минута. Бедняга Шапиров в коме может протянуть еще лет десять, но где уверенность, что ценные идеи уцелеют в сохранившейся части его мозга?
— Я не могу и не хочу брать на себя решение чужих проблем.
Баранова будто не слышала его. Она продолжала увещевать, вкладывая в голос всю мягкость и страсть:
— Завершим пока нашу беседу. Вы расслабитесь, перекусите. Если хотите, можете глянуть головизионные программы, полистать книги, подумать, поспать… Аркадий проводит вас до отеля. И если возникнут еще какие-нибудь вопросы, он на них ответит.
Моррисон кивнул.
— Но, помните, Альберт, завтра вы должны на что-то решиться.
— Мое решение неизменно.
— Так не пойдет. Вы обязаны согласиться… И всем станет легче, если вы сделаете это добровольно и с радостью…
За ужином Моррисон был спокоен и задумчив, но почти не притронулся к еде. Дежнев, казалось, наоборот, никогда не страдал отсутствием аппетита. Его компаньон энергично поглощал пищу, не переставая молоть языком. Травил байки про своего выдающегося отца, наслаждаясь обществом нового слушателя. Моррисон рассеянно улыбнулся парочке шуток, но не потому, что они его рассмешили, просто в кульминационных моментах Дежнев срывался на хохот.
Их обслуживала Валерия Палерон, как и во время завтрака. Видимо, она здесь работала целый день, то ли за дополнительную плату, то ли согласно графику. Каждый раз, подходя к столику, она бросала на Дежнева сердитые взгляды, возможно не одобряя его историй, определенно неуважительных по отношению к советскому режиму.
Не особенно вдохновляли Моррисона и собственные мысли. С одной стороны, он придумал, как отвязаться от назойливых русских и убраться восвояси. Но в то же время его одолело любопытство. Доктор поймал себя на мыслях о минимизации, ее использовании для доказательства собственных теорий, о возможной победе над ограниченными дураками, которым так приятно было бы надрать задницу. Он вдруг понял, что из всех аргументов Барановой его тронул только личностный аспект эксперимента. Все ссылки на великие научные цели, на благо для человечества — пустая риторика. Для него имело значение только собственное место в науке. Им овладевали исключительно эгоистичные помыслы.
Когда официантка вновь проходила мимо их столика, он решился спросить:
— Сколько же времени вы проводите на работе, милая девушка?
Официантка окинула его недобрым взглядом:
— Да вот, приходится торчать здесь до тех пор, пока такие великие графья, как вы, не соизволят накушаться.
— Не спешите, — проговорил Дежнев, опустошая стакан. Его речь стала слащавой, а лицо раскраснелось, — Мне так нравится товарищ официантка, что я, кажется, мог бы сидеть тут вечно.
— Глаза б мои вас не видели, — презрительно пробормотала Палерон.
Моррисон, наполнив стакан Дежнева, поинтересовался:
— Что вы думаете о мадам Барановой?
Дежнев, осоловело уставившись на стакан, решил сделать небольшой перерыв. Пытаясь придать голосу серьезность, он проговорил слегка заплетающимся языком:
— За журавлями не гоняется, как говорят, но отличный админис… министратор. Жесткая, решительная и совершенно неподку… подкупная. Прямо гвоздь в заднице, я бы сказал. Если администратор непод… кристально честен, он слишком усложняет жизнь в мелочах. Шапиров боготворит ее, а она считает его неподкуп… нет, непостижи… нет, непостижимым. Вот.
Моррисон не совсем понял последнее слово:
— Вы имеете в виду его правоту и авторитет?
— Именно. Если он намекнул, что знает, как удешевить процесс минимизации, то она полностью уверена в окончательном результате. Так же, впрочем, как и Юрий Конев. Еще один из восторженных поклонников. Но в мозг Шапирова вас посылает именно Бара… Баранова. Так или иначе, она добьется своего. У нее есть различные способы. Что касается Юрия, маленького сопляка, он — единственный настоящий ученый в группе. И блестящий, скажу я вам.
Дежнев важно кивнул и осторожно, маленькими глотками влил в себя очередную порцию.
— Меня интересует Конев, — сказал Моррисон, глядя на руку Дежнева со стаканом, — и эта девушка, Софья Калинина.
Дежнев бросил на него хитрый взгляд:
— Лакомый кусочек.
И добавил, печально качая головой:
— Но чувство юмора у нее совершенно атрофировано.
— Она замужем, по-моему?
Дежнев решительно затряс головой, что выглядело нелепым.
— Нет-нет.
— Она сказала, что у нее ребенок.
— Да, крошечная девочка. Беременеют не от штампа в паспорте. Подобные эксперименты проводятся в постели, без различия — замужем вы или нет.
— И как ваше пуританское правительство смотрит на подобные штучки?
— Оно не одобряет, но, с другой стороны, и у него никто не просит благословения. — Он расхохотался. — Кроме того, как ученая Малограда, она пользуется особыми привил… вилегиями. Правительство относится к нам иначе.
— Меня удивляет, — продолжал Моррисон, — что Софья так интересуется Коневым.
— Тоже заметили? А вы проницательны. Сразу приходит на ум, что ребенок появился в результате сотрудничества с Юрием, после вышеупомянутых экспериментов в постели.