— О-о?
— Но отнекивается. Слишком решительно. Ситуация комична и одновременно печальна. При том, что он вынужден работать с ней. Никого нельзя теперь вывести из проекта, и ему остается делать вид, будто ее не существует.
— Я заметил, он никогда не смотрит в ее сторону, но ведь когда-то они, должно быть, очень дружили.
— Дружили… Глядя на нее, можно в такое поверить? Если и да, то, видимо, скрывали отношения. Да и какая разница? Зарплата у нее высокая. А в детском саду с нежностью и заботой воспитывают ее дочурку. Конев для Софьи что-то значит только в области чувств.
— Что же их рассорило?
— Кто знает? Любовники всегда воспринимают ссоры всерьез. Я никогда не позволял себе влюбляться… в возвышенном смысле. Если девчонка нравится, я с ней позабавлюсь. Если надоест, брошу. Фортуна мне пока улыбалась: женщины, с которыми я до сих пор имел дело, праг… прагматичны. Хорошее слово, да? Как и я, не портят себе нервы из-за пустяков. Как говаривал мой папаша: «У женщины, избегающей ссор, нет недостатков». Иногда, правда, я надоедал им раньше, чем они мне… Ну и что такого? Если она от меня устала, значит, не так уж и хороша. Ну и ради бога, на ней свет клином не сошелся!
— Подозреваю, Юрий проповедует такие же взгляды.
Дежнев опорожнил стакан с выпивкой, но отвел руку Моррисона, пытавшегося наполнить стакан заново.
— Достаточно!
— Достаточно не бывает никогда, — спокойно возразил Моррисон. — Вы рассказывали о Юрии…
— А что тут рассказывать? Он не тот человек, который перелетает от женщины к женщине, но я слышал…
Дежнев взглянул на Моррисона мутными глазами:
— Сами знаете, слухи — один сказал одному, а тот — другому- Концов не найдешь. Так вот, ходят слухи, что когда Юрий был в Штатах, обучаясь в ваших хваленых университетах, то познакомился с американкой. В его сердце поселилась прекрасная иностранка и вытеснила несчастную Софью. Возможно, все Дело в этом. Конев вернулся другим человеком и, возможно, продолжает вздыхать о неразделенной любви.
— Не поэтому ли Софья нетерпима к американцам?
Дежнев поднял стакан с водкой и сделал небольшой глоток.
— Наша Софья, — изрек он, — американцев никогда не любила. Ничего удивительного.
Он наклонился к Моррисону, обдав его ядреным запахом водки.
— Американцев сложно любить, не в обиду будь сказано…
— Без обид, — заметил Моррисон спокойно.
Голова Дежнева склоняясь все ниже и ниже, замерла на руке, а дыхание становилось более хриплым.
Моррисон посмотрел на него с минуту, затем подозвал официантку.
Она, покачивая роскошными бедрами, быстро приблизилась к их столику. И, глядя на бесчувственного Дежнева, не смогла сдержать презрительную усмешку:
— Желаете, чтобы я подогнала подъемник и с его помощью переправила нашего принца в уютную кроватку?
— Пока не стоит, мисс Палерон. Вы знаете, что я американец?
— Все об этом знают. Вы и пары слов не произнесли, как сидящие за столиками переглянулись и, кивнув друг другу, проговорили: «Американец».
Моррисон поморщился. Он всегда гордился своим знанием языка, но эта дамочка снова посмеялась над ним.
— В любом случае, — продолжил он, — меня доставили сюда против воли. Я уверен, советское правительство не в курсе, иначе бы оно не допустило досадного инцидента. Эти люди — и прежде всего доктор Баранова, которую вы назвали Царицей, — действовали на свой страх и риск. Необходимо сообщить правительству. Не сомневаюсь, после этого меня сразу же отправят в Штаты во избежание международного скандала. Вы со мной согласны?
Официантка, уперев руки в боки, насмешливо заявила:
— Кому какое дело, здесь вы или в Штатах, согласна я или нет? Я что — дипломат? Я что — возродила дух царя Петра, великого выпивохи?
— Вы можете, — замялся Моррисон, — немедленно сообщить о произволе кому следует?
— Ишь что удумал, паршивый америкашка! Неужто, по твоему мнению, стоит мне только обратиться к своему любовничку из Президиума, как тебя тут же и облагодетельствуют? Какие у меня могут быть дела с правительством? Заявляю со всей ответственностью, товарищ иностранец, я не потерплю, чтобы вы продолжали со мной беседу в таком духе. Сколько ни в чем не повинных моих сограждан было безнадежно скомпрометировано иностранными пустобрехами! Сейчас же доложу товарищу Барановой, что вы себе позволяете.
Она удалилась, злющая как мегера. Моррисон с ужасом глядел ей вслед. И вдруг… подпрыгнул от изумления, услышав голос Дежнева:
— Альберт, Альберт… Поделом схлопотали, мой бедный друг? Дежнев приподнял голову. Голос звучал вполне трезво, хоть глаза и покраснели.
— А я все удивлялся, что это вы так озабочены состоянием моего стакана, щедро наполняя его до краев. Напоить меня до полной отключки — мысль, конечно, интересная, но забавная.
— Так вы не пьяны? — удивился, в свою очередь, Моррисон.
— Не скрою, приходилось бывать и трезвее, — заметил Дежнев, — но голова абсолютно ясная. Трезвенников всегда подводит извращенное представление о том, сколько может выпить закаленный советский человек. Вот тут-то и кроется главная опасность.
Моррисон никак не мог поверить, что попытка наладить контакт с официанткой бесславно провалилась:
— Вы же говорили, она — сотрудница разведки.
— Я? — Дежнев пожал плечами. — Всего лишь предположение, скорее всего ошибочное. Кроме того, меня она знает лучше, чем вы, мой миленький. И не питает иллюзий относительно моих возможностей. Ставлю десять рублей против копейки, она прекрасно знала, что я все слышу. И что вы ожидали от нее после этого?
— Ну-у… — перевел дыхание Моррисон, — проинформировала бы ваше правительство о моей ситуации. А оно, во избежание международного скандала, спровадило бы меня домой.
Дежнев расхохотался:
— Попусту растрачиваете слова, мой коварный интриган. Ваши представления о нашем правительстве более чем романтические. Конечно, у вас есть шанс вернуться на родину, несмотря на все трудности, но не раньше, чем вы примете участие в нашем проекте.
— Не могу поверить, что, зная о моем похищении, власти безмолвствуют и потворствуют вам!
— Может, и не знают… Потом малость поплюются ядом и поскрипят зубами. Делов-то? Правительство вложило в проект слишком много денег, чтобы позволить вам просто так свалить, не окупив потраченных средств. До вас дошло? Вы не находите, что это логично?
— Не нахожу. И не собираюсь помогать вам.
Моррисон снова почувствовал неуверенность.
— Я не хочу подвергаться минимизации.
— Ну, это решать Наташе. В конце концов, она впадет в бешенство и утратит к вам всякую жалость. Ваше несогласие навлечет немилость на всех создателей проекта. Некоторым после провала придется покинуть науку, и слава богу, если им дадут спокойно жить. И это — плата за нашу доброту и откровенность?
— Вы доставили меня сюда обманным путем.
— Но весьма деликатно. Вам причинили боль? С вами невежливо обращались? И вы после этого так нас подводите? Наталья заставит вас заплатить по счету.
— Насилием? Пытками? Наркотиками?
Дежнев закатил глаза:
— Вы плохо ее знаете. Она на такое не пойдет. Я — запросто, а она — нет. У нее нежное сердце, прямо как и у вас, мой несчастный Альберт. Но она умеет заставлять.
— Да? Но как?
— Не знаю. Никогда не понимал, как ей это удается. Но она всегда добивается своего. Сами увидите.
Улыбка Дежнева напоминала волчий оскал. Посмотрев на физиономию Дежнева, доктор понял, что спасения нет и не будет.
На следующее утро Моррисон и Дежнев вернулись в Грот. Они вошли в огромное помещение без окон, с верхним освещением, где Моррисон еще не бывал. Этот кабинет не принадлежал Барановой и был нарочито пуст.
За массивным столом восседала сама Баранова. На стене, за ее спиной висел портрет Генсека, буравящего пространство суровым взглядом. В левом углу стоял кулер с питьевой водой, справа — шкафчик для микрофильмов. На столе, кроме небольшого диктофона, ничего не было.
Входя, Дежнев начал:
— Вот, привел. Наш шалун пытался вчера завербовать красотку Палерон, чтобы с ее помощью плести за нашей спиной интриги с советским правительством.
— Да, я получила докладную, — Баранова спокойно показала бумажку. — Пожалуйста, оставь нас, Аркадий. Хочу поговорить с профессором Моррисоном наедине.
— А это не опасно, Наташа?
— Думаю, нет. Альберт, по-моему, не похож на насильника. Я права, Альберт?
Моррисон безмолвствовал все утро.
— Хватит играть в кошки-мышки, — поморщился он, — Что вам надо?
Баранова властным жестом указала Дежневу на дверь. Тот вышел. Когда дверь закрылась, она обратила свой взор на собеседника:
— Чем вы объясните свой поступок? Зачем вам потребовалось вступать с ней в контакт? Считаете ее секретным агентом? Неужели мы так плохо с вами обращались?
— Да, — зло ответил Моррисон, — плохо. Неужели кому-то может понравиться, если его крадут и тайно переправляют в Советский Союз? С чего бы вам ждать от меня благодарности? Благодарить за то, что не проломили мне при этом голову? Но вы не погнушались и насилием, если бы я не требовался вам целым и невредимым.
— Вы правы. Нам необходима именно ваша голова. В целости и сохранности. И вы это прекрасно знаете. И отдаете себе отчет, почему именно вы нам необходимы. Вам объяснили все предельно ясно, и простой отказ я бы поняла. Но спланированное вами бегство могло бы нанести непоправимый ущерб проекту и свалить на наши головы кучу неприятностей. Надеетесь, что правительство не в курсе и признает наши действия противозаконными? Как думаете, что бы с нами сделали, если бы дело обстояло так?
Моррисон, крепко сжав губы, угрюмо смотрел на Баранову.
— Я не видел другого способа вернуться домой. Вы говорите, вами движет необходимость. Мною тоже.
— Альберт, мы испытали на вас все возможные способы убеждения. Мы не применяли силу, не угрожали вам, не делали ничего плохого. Разве я лгу?