— Мы с вами утратил и половину линейных размеров по всем параметрам. Сила наших мускулов изменяется обратно пропорционально их поперечному сечению. Они наполовину уменьшились в ширину и настолько же уменьшилась их плотность. Поэтому теперь их поперечное сечение составляет всего одну четвертую от прежнего, а сила их вместе с тем совершенно не изменилась. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Конечно, — раздраженно ответил Моррисон. — Это элементарно.
— Наше тело имеет теперь половину своей высоты, половину в обхвате и половину своего веса. Поэтому общий объем как по массе, так и по весу — половина от половины половины, то есть всего одна восьмая от нашего первоначального объема. Так должно быть, если мы действительно минимизированы.
— Закон квадратуры куба. Известен еще со времен Галилея.
— Если я попытаюсь вас сейчас поднять, мне придется поднимать всего одну восьмую от вашего обычного веса и использовать силу своих мускулов всего на четверть. Мои мускулы относительно вашего веса будут в два раза сильнее, чем были бы, не подвергнись мы минимизации.
С этими словами Калинина подхватила его под мышки и подняла. Доктор завис над сиденьем.
Она продержала его несколько секунд и затем опустила в кресло.
— Не так уж и легко, — проговорила она, отдуваясь, — но я справилась. Кстати, чтобы вам не думалось, будто я чемпионка в тяжелом весе и в свободное от работы время качаю бицепсы, предлагаю вам сделать то же самое со мной.
Калинина уселась:
— Поднимите меня.
Моррисон приподнялся и вылез в проход. Сделав шаг вперед, он повернулся лицом к Софье. Стоять было неудобно из-за низкого потолка. С минуту он колебался.
Калинина подбадривала его:
— Смелее, хватайте меня под мышки. Не смущайтесь моей груди, до нее не раз дотрагивались мужчины.
Из-за несколько полусогнутого положения он не мог применить всю силу, но автоматически напрягся, рассчитывая поднять вес именно такого размера. Софья просто взлетела вверх, как пушинка. От обратного эффекта и неожиданности он чуть не выронил ее.
— Вы до сих пор считаете все обманом?
— Верю, верю, — ответил Моррисон. — Но как это произошло?
— Испытанием руководят снаружи. На корабле тоже есть кое-какие приспособления для минимизации, но у меня не было необходимости ими пользоваться. Этим занимается Наталья.
— И деминимизацией управляют оттуда же?
— Да, вы правы.
— А если этот процесс слегка нарушится? Нашему мозгу нанесут такой же ущерб, как и мозгу Шапирова, а то и хуже?
— В реальности это маловероятно, — проговорила Калинина, вытягивая ноги в проходе, — зачем думать о худшем. Почему бы не расслабиться и не закрыть глаза?
Но Моррисон продолжал:
— Но ведь неполадки возможны?
— Конечно возможны. К примеру, на Грот свалится метеорит и расплющит. Или снаружи прогремит взрыв.
Моррисона продолжали мучить страхи: если корабль начнет нагреваться, прежде чем сварится белковая масса его мозга, ощутит он ожоги или нет?
Прошло минут тридцать, прежде чем Моррисон заметил, как предметы за пределами корабля обрели нормальные размеры.
Моррисон первым нарушил молчание:
— Я задумался об одном парадоксе.
— О каком же? — вяло поинтересовалась Калинина, зевая.
— Когда мы минимизировались, объекты за пределами корабля будто бы увеличивались. Не кажется ли вам, что длина световых волн тоже увеличивается вне корабля? Почему мы не видели окружающие нас предметы в инфракрасном излучении, если ультрафиолетовое излучение не может расширяться до таких пределов и визуально подменять более короткие световые волны?
Калинина ответила:
— Если бы мы могли видеть эти самые волны вне корабля, то они действительно были бы того самого цвета, о котором вы говорите. Но мы их не видим. Глаз фиксирует световые волны только после того, как они попадают в корабль и соприкасаются с сетчаткой. Но, оказавшись в корабле, они также поддаются влиянию поля минимизации и автоматически сокращаются, отсюда и ощущение, будто длина волны внутри корабля и снаружи одинакова.
— Но при сокращении длины волн должна увеличиваться мощность.
— Да, при условии, что константа Планка остается неизменной внутри поля минимизации. Но и константа Планка уменьшается. Это и есть сущность минимизации. Световые волны, попадая в это поле, сжимаются и приходят в соответствие с уменьшившейся постоянной Планка, следовательно, они не квантуются. Аналогичный процесс происходит и с атомами. Они тоже сжимаются. Уменьшается даже расстояние между ними, отчего мы внутри корабля не замечаем никаких изменений.
— Но ведь гравитационная сила изменяется. Она ослабевает внутри корабля.
— Сильное взаимодействие или слабое взаимодействие — понятия квантовой теории. Взаимодействие зависит от постоянной Планка. А гравитация… — Калинина пожала плечами. — Целых два века ушло на ее изучение, но гравитационную силу так и не удалось квантовать. Полагаю, изменение гравитационной силы при минимизации и доказывает, что ее невозможно квантовать, так как это вообще не присуще ее природе.
— Не могу в это поверить, — возразил Моррисон. — Неудачи двух предшествующих веков означают только то, что мы пока бессильны в решении данной проблемы. Общая теория относительности практически предоставила нам единое поле для этой цели.
Продолжая беседу, доктор почувствовал явное облегчение от того, что не утратил еще способности обсуждать сложные проблемы.
— «Почти что» во внимание не принимается, — заметила Калинина. — Хотя Шапиров согласился бы с вами. Он предполагал, что, привязав постоянную Планка к скорости света, нам не только удастся проводить минимизацию и деминимизацию без энергозатрат, но и подтолкнет к теоретическим изысканиям в определении связей между квантовой теорией и теорией относительности. Конечным же результатом станет разработка теории единого поля. И возможно, все окажется до гениальности просто, как он любил повторять.
— Пожалуй, — отозвался Моррисон.
Его доводы иссякли, и возразить было нечего.
— Шапиров также утверждал, — продолжала Калинина, — что при ультраминимизации гравитационный эффект близок к нулю, поэтому его вообще можно проигнорировать, а скорость света при этом окажется настолько высокой, что ее можно будет считать безграничной. При массе, фактически равной нулю, инерция тоже фактически сравняется с нулем, и любой объект, допустим наш корабль, сможет получить любое ускорение при фактически нулевых затратах энергии. Мы получим практически безгравитационный полет со скоростью, превышающей скорость света. Овладение химическими процессами позволило нам передвигаться в пределах Солнечной системы, использование ионных устройств позволило бы добраться до ближайших звезд, в то время как релятивная минимизация положила бы у наших ног всю Вселенную.
— Замечательно сказано! — восторженно воскликнул Моррисон.
— Теперь, надеюсь, вам понятно, какими поисками мы сейчас заняты?
Моррисон кивнул:
— И преуспеете, если нам удастся прочитать мысли Шапирова, при условии, что он и вправду нашел выход из сложившейся ситуации.
— Но риск ведь дело благородное?
— Я уже склонен поверить в это, — тихо произнес Моррисон. — Вы умеете убеждать. Почему бы Наталье не поучиться у вас аргументации?
— Наталья есть Наталья. Она практичная особа, в ее душе нет места романтике. И она привыкла добиваться своего.
Моррисон разглядывал сидящую слева от него Софью, устремившую мечтательный взгляд куда-то вдаль. Ее чудный профиль выдавал в ней непрактичного романтика, грезившего, как и Безумный Питер, покорить Вселенную.
Он сказал:
— Не хочу быть навязчивым и лезть куда не следует, Софья, ваша личная жизнь не моего ума дело, но мне рассказали о Юрии.
Ее глаза гневно сверкнули:
— Аркадий! Конечно, он любитель распускать язык… — Она покачала головой, — Несмотря на всю свою гениальность, он остается неотесанной деревенщиной.
— А мне кажется, он к вам неравнодушен, даже если и не выражает чувств открыто. Многие, думаю, к вам неравнодушны.
Калинина бросила на доктора неприязненный взгляд, словно раскаиваясь в откровенности. Он же пытался вывести ее на больную тему:
— Почему бы вам не поделиться со мной наболевшим. Мне проще судить со стороны. Уверяю вас, я умею слушать.
Калинина снова посмотрела на него. Но на этот раз даже с некоторой благодарностью.
— Юрий! — фыркнула она. — Ему одному нет до меня никакого дела. Он вообще не знает, что такое чувства.
— Но ведь вы любили друг друга?
— Не уверена, в нем не уверена. Он, знаете ли, обладает… — уткнувшись глазами в потолок, она щелкнула дрожащими пальцами, подыскивая подходящее слово, — дальновидностью.
— Увы, мы не всегда умеем обуздывать собственные страсти, Софья. Скорее всего, он повстречал другую женщину, которая и заняла место в его сердце.
— Нет другой женщины, — возразила, нахмурившись, Калинина. — Никого! Он сам выдумал эту ложь! И меня он, пожалуй, любил, если, конечно, способен кого-то любить. Любил отстраненно, потому что подвернулась под руку, участвовала в проекте, не приходилось терять много времени на ухаживания. Занимаясь наукой, он не придавал нашим отношениям серьезного значения. Использовал для скрашивания досуга.
— Работа для мужчины…
— …Вовсе не должна полностью владеть им. Юрий намерен затмить Ньютона и Эйнштейна. Сделать открытие настолько фундаментальное, настолько великое, что о нем заговорит весь мир. Использовав выкладки Шапирова, он намерен подвести под них твердую научную основу. Юрий Конев претендует на главный закон развития природы.
— Вам не кажется, что его амбиции достойны восхищения?
— Только в том случае, если не становятся единственной целью в жизни. И если не заставляют отказываться от собственного ребенка. Почему я пустое место, почему от меня можно отмахнуться? Ну хорошо, я о себе позабочусь. Но как же ребенок? Отказать ей в возможности иметь отца? Не признавать ее существования? Она, видите ли, будет отвлекать его от работы, требовать его внимания. Поэтому он отказался от отцовства.