Моррисон восторженно попросил:
— Покажите мне, как он работает, Юрий.
Конев осмотрел компьютер, послышался мягкий щелчок. Он нажал на нужные клавиши. На экране появилось изображение человеческого мозга в разрезе.
Конев заметил:
— Мы можем рассмотреть любой поперечный разрез. — Он нажал на клавишу, и мозг расслоился, как бы под воздействием ультратонкого микротока со скоростью тысяча срезов в секунду, — С такой скоростью, — продолжал Конев, — нам понадобится час и пятнадцать минут, чтобы выполнить задачу, но я смогу остановить ее в любой момент. Есть возможность срезать и еще более тонкий слой! Или моментально рассчитать и срезать слой любого поперечного сечения.
Объяснения он сопровождал демонстрацией.
— Кроме того, можно ориентировать его в другом направлении и поворачивать вдоль другой оси. Или увеличить до клеточного уровня с любой скоростью, медленной или, как видите, быстрой.
С этими словами изображение мозга растянулось от центра во всех направлениях с головокружительной скоростью, так что Моррисон вынужден был закрыть глаза и отвернуться.
Конев продолжал:
— Сейчас перед нами изображение на клеточном уровне. Вы видите отдельные нейроны. При увеличении сможете разглядеть нейриты и дендриты. При желании легко проследить, как движется одиночный нейрит через клетку и сквозь синапс попадает в другой нейрон. И так далее. И все это с помощью компьютера, дающего трехмерное изображение мозга. Но дело не только в трехмерном изображении. Компьютер имеет голографическое изображение и может давать абсолютно точное трехмерное изображение.
Моррисон спросил вызывающе:
— Тогда какой смысл от путешествия в мозг?
Конев презрительно фыркнул.
— Глупый вопрос, Альберт. Побочный продукт вашего страха перед минимизацией. То, что вы видите на экране, — трехмерная схема мозга. Но только трехмерная. Здесь, по существу, схвачено лишь мгновение. В результате перед нами неизменяемая материя — мертвая материя. Мы хотим открыть для себя жизненную активность нейрона, меняющуюся во времени. Для этого необходимо четырехмерное изображение колеблющегося электрического напряжения, микротечения в клетках и клеточных тканях. И мы хотим перевести их в мысли. Это ваша задача, Альберт. Аркадий Дежнев проведет корабль по выбранному мною маршруту, а вы дадите нам мысли.
— На основании каких принципов вы прокладывали маршрут?
— На основании ваших же собственных работ, Альберт. Я выбрал области, которые, вероятнее всего, являются нейросхемой творческой мысли. Затем, используя книгу с ее запрограммированным изображением мозга Шапирова в качестве начального руководства, смог вычислить центры, ведущие к некоторым частям этой схемы. Затем внес данные в компьютер, и вот — завтра мы отправимся в путь.
Моррисон покачал головой:
— Боюсь, я не могу дать гарантию, что удастся определить текущие мысли, даже если мы найдем центры, где проходит процесс мышления. Все равно что незнакомый язык — слышать слышим, но о чем речь — не знаем.
— Изменяющееся электрическое напряжение в мозге Шапирова, определенно, похоже на наше собственное. В любом случае, попытка не пытка.
— Тогда приготовьтесь и к разочарованиям.
— Никогда, — заявил Конев абсолютно серьезно, — Я намерен стать первым ученым, который познает тайны человеческого мозга. Я полностью раскрою тайну человечества. А возможно, и Вселенной. Если человек на самом деле венец природы, самое совершенное существо. Завтра нам предстоит работать с вами. Вы поможете мне в управлении, изучая импульсы мозга, которые встретятся на пути. Я хочу, чтобы вы объяснили мысли Шапирова и особенно его мысли о сочетании квантовой теории и теории относительности. Надеюсь, подобные эксперименты приживутся, станут обыденностью и мы сможем досконально изучить проблему человеческого разума.
Юрий, завершив речь, пристально посмотрел на Моррисона:
— Хорошо?
— Что хорошо?
— Разве вас это не заинтересовало?
— Да, конечно, но… Я хочу спросить. Вчера, когда я наблюдал минимизацию кролика, весь процесс сопровождался шумами. Ничего подобного не наблюдалось, когда минимизации подвергся…
Конев поднял палец:
— А… Шум слышен, когда вы находитесь в нормальном пространстве, а не в минимизированном. Я первый осознал это во время эксперимента и занес данные в отчет. Мы до сих пор не знаем, почему поле миниатюризации не пропускает звуковые волны и пропускает световые. Пока этот нонсенс отставили в сторону, отказав ему в первостепенной важности.
— Юрий, неужели вы ничего не боитесь? — проворчал Моррисон.
— Боюсь, что не смогу завершить работу. В том случае, если я умру завтра или откажусь пройти минимизацию. Тогда моей карьере конец, как и планам.
— Вас не беспокоит, что Софья подвергнется минимизации вместе с вами?
Конев нахмурился:
— Что?
— Если запамятовали имя, я вам могу назвать фамилию — Калинина.
— Она — член группы и будет на корабле.
— И вы не возражаете?
— С какой стати?
— В конце концов, вы ведь предали ее.
Конев слегка покраснел, но бросил со злостью:
— Неужели навязчивая идея настолько ее выбила из колеи, что она плачется в жилетку первому встречному? Абсурд… не берите в голову.
— Не заметил за ней склонности к абсурдным действиям…
Моррисон сам не знал, зачем заговорил на столь скользкую тему. Возможно, устыдился своей боязни перед завтрашним полетом?
— Вы ведь были ей… другом?
— Другом? — презрительно фыркнул Конев, — Помилуйте, какая дружба? Я пришел в проект позже ее. Мы вместе работали. Стояли у истоков, были зелены и неопытны. Естественно, на каком-то этапе мы сблизились, даже поиграли в любовь. Что здесь такого? Дела давно минувших дней.
— Те времена не прошли бесследно. Ребенок.
— Не мой, — отрезал Юрий.
— Она говорит…
— Нет сомнений, ей хочется приписать мне ответственность, но не выйдет.
— Вы сделали генетический анализ?
— Нет! О ребенке позаботятся должным образом. К черту генетику; даже если анализ покажет мое отцовство, я бы все равно не позволил навязать мне ребенка.
— Вы настолько… бессердечны?
— Бессердечен! Неужели вы думаете, что я соблазнил юную наивную девушку? Она инициатор близости. Она вам, случаем, не поведала, что уже была беременна и сделала аборт за несколько лет до встречи со мной? Не знаю, кто был отец тогда и кто — сейчас. Скорее всего, она сама не знает.
— Вы жестоки.
— Да. И счастлив. У меня есть возлюбленная — это моя работа. Абстрактный человеческий мозг, его изучение, его анализ. Женщина в лучшем случае — развлечение, в худшем — разорение. Без сомнений, она упросила вас поговорить со мной…
— Нет, — прервал его Моррисон.
— Дело не в этом. Дурацкий разговор может стоить мне бессонной ночи, а мое физическое состояние скажется на завтрашней работе. Вы этого хотите?
— Нет, конечно, — спокойно ответил Моррисон.
— Значит, ее идея. Она не оставляет меня в покое. Я не смотрю на нее. Не говорю с ней. И все равно она меня не оставляет. Да, я против, чтобы она была со мной на корабле. Но Баранова безапелляционно заявила, что нужны оба. Вы довольны?
— Извините. Не хотел вас расстраивать.
— Неужели хотели дружеской беседы?
Слегка наклонив голову, Моррисон молчал, чувствуя ярость собеседника. Трое из пяти членов экипажа — он и два бывших любовника — страдают от чувства невыносимой обиды.
Конев вдруг грубо приказал:
— Вам лучше уйти. Я хотел вам помочь избавиться от страха перед проектом, поделившись с вами надеждой. Очевидно, мне не удалось. Вас больше интересуют грязные сплетни. Идите. Охрана отведет вас в вашу комнату. Необходимо поспать.
Моррисон вздохнул. Поспать?..
Дежнев поджидал его у выхода. Он широко ухмылялся, был весел и игрив. После сумрачного Конева Моррисон был рад даже болтовне Дежнева.
Дежнев настаивал, чтобы Моррисон выпил.
— Это не водка, не алкоголь, — уговаривал он, — Это — молоко с сахаром и ароматическими добавками. Я стащил это у интенданта. Пейте же. Это пойло полезно для желудка. Гарантирую.
Моррисон вскрыл банку. Напиток оказался довольно приятным на вкус. Он поблагодарил Дежнева почти от души.
Когда они пришли к Моррисону, Дежнев посоветовал:
— А сейчас самое важное для вас — выспаться. Хорошенько. Давайте я вам покажу, где что находится.
Суетившийся Дежнев походил на большую растрепанную наседку. С сердечными пожеланиями: «Спокойной ночи. Обязательно выспитесь как следует» — Дежнев вышел из комнаты.
В третью ночь пребывания в СССР Моррисон спал.
Он спал в любимой позе — на животе, подогнув левую ногу, — даже заснул почти сразу. Конечно, он мало спал последние две ночи. И вдруг его осенило: в чашке с напитком было сильное снотворное. Затем пришла мысль, что, возможно, Конев тоже примет снотворное. Потом — ничего… Когда проснулся, то не смог вспомнить, снилось ли что-нибудь ему.
Он даже не сам проснулся. Его разбудил Дежнев — такой же бодрый, как и накануне вечером. Бодрый и подтянутый, насколько мог быть подтянутым этот ходячий мешок картошки.
— Просыпайтесь, товарищ американец, пора. В ванной найдете свежие полотенца, расчески, дезодорант, салфетки и мыло. А также новую бритву. И вдобавок — свежее белье. У них все есть, у этих бюрократов, если хорошенько попросить, сунув под нос кулак.
Он поднял кулак, лицо его исказилось от злости.
Моррисон зашевелился и сел в постели. Он быстро пришел в себя и… остолбенел от осознания того, что наступило утро четверга и именно сегодня предстоит минимизация.
Через полчаса Моррисон вышел из ванной, умытый, побритый и благоухающий дезодорантом, одетый в хлопчатобумажный костюм, и спросил у Дежнева:
— Какова продолжительность завтрашнего эксперимента?
— Возможно, около часа — если все будет удачно, если нет — часов двенадцать.
— Но ведь я не смогу, — сказал Моррисон, — не мочиться двенадцать часов кряду.