— Мы постарались давать как можно меньше информации обо всех неудобствах и опасностях путешествия для вашего же спокойствия. Что же касается препарата, то вы приняли его за завтраком. Как самочувствие?
Моррисон, который уже начал чувствовать легкие рвотные позывы, решил, что чувствует себя прекрасно. И тихо сказал:
— Терпимо.
— Вот и хорошо, — констатировала Баранова, — потому что мы уже находимся в токе крови академика Шапирова.
Моррисон всматривался в прозрачную стену корабля. Кровь? Он ожидал увидеть нечто красное. И что же? Даже слегка прищурившись, ничего не разглядел. Его окружала тьма, словно он находился в лодке, дрейфующей на спокойной поверхности озера в темную безлунную ночь.
Неожиданно он подумал о другом. Строго говоря, свет внутри корабля имел длину волн гамма-лучей. Хотя такая длина являлась результатом минимизации обычного видимого света, для минимизированной сетчатки глаза эти волны внутри корабля все же являлись световыми и обладали их свойствами.
Снаружи, за корпусом, где заканчивалось действие минимизации, фотоны увеличивались до размера обычных, но, вернувшись к кораблю, они уменьшались, пересекая границу поля минимизации. Попутчики его наверняка давно свыклись с этой парадоксальной ситуацией, но у Моррисона попытки осознать происходящее вызывали головокружение. Существует ли видимая граница, разделяющая минимизированный мир и нормальный?
Занятый этой мыслью, он шепотом спросил Калинину, склонившуюся над приборами:
— Софья, когда световые волны покидают поле минимизации, они отдают тепловую энергию, а когда, отраженные, возвращаются в корабль, то для того, чтобы снова минимизироваться, поглощают энергию. Эту энергию они получают от нас. Я прав?
— Абсолютно, — ответила Калинина, не отрывая глаз от приборов, — Использование света порождает небольшую, но постоянную потерю энергии, однако двигатели позволяют восполнить ее. Так что потеря незначительна.
— И мы сейчас действительно находимся в потоке крови?
— Да. Не нужно опасаться. Наталья скоро включит наружное освещение, и можно будет разглядеть, что находится снаружи.
В эту же минуту Баранова подала сигнал:
— Готово! Теперь можно отдохнуть несколько минут.
Вспыхнули огни. Появились смутно видимые объекты вне корабля. Доктор все еще не мог толком рассмотреть их, но среда снаружи больше не казалась однородной. В ней что-то плавало. Пожалуй, за бортом действительно была кровь.
Моррисон пошевелился, чувствуя неудобство от ремней:
— Но, находясь в потоке крови, температура которой тридцать семь градусов по Цельсию, мы…
— Температура в корабле регулируется с помощью кондиционеров, — сказала Калинина. — Поверьте на слово, мы продумали все.
— Вы-то, возможно, продумали. Только меня никто не удосужился ознакомить с вашими выкладками. Как регулировать температуру, не имея вентиляции?
— Вентиляции действительно нет, но существует воздушное пространство снаружи. Микроплазменные двигатели выбрасывают поток субатомных частиц, масса которых после минимизации практически равняется нулю. Благодаря этому они движутся почти с околосветовой скоростью, проходя через материалы так же легко, как нейтрино… Меньше чем через секунду они оказываются вне корабля, унося тепловую энергию, — температура понижается.
— Ясно, — пробормотал Альберт.
Вполне стоящее решение проблемы, правда очевидное лишь для тех, кто привык мыслить категориями минимизации.
Моррисон заметил, что лампочки на пульте Дежнева, как и на приборах Калининой, засветились. Он с усилием приподнялся, стараясь разглядеть дисплей компьютера Конева. Увиденное Моррисон принял за схему кровообращения области шеи. Натянувшиеся ремни безопасности вынудили его снова сесть, но он успел заметить на экране маленькую красную точку, отмечающую положение корабля в сонной артерии. Ему потребовалось несколько минут, чтобы восстановить дыхание после борьбы с ремнями.
Ниша, где был установлен его компьютер, ярко светилась, приходилось заслонять лицо. Но все же он разглядел нечто напоминающее стену или некий барьер. Барьер отдалялся, приближался, затем вновь отдалялся и снова приближался. Он явно наблюдал за пульсацией артериальной стенки.
Альберт взглянул на часы и обратился к Софье:
— Минимизация, как я понимаю, не оказывает влияния на течение времени. Во всяком случае, сердце бьется в нормальном режиме, несмотря на то что я смотрю на это глазами, прошедшими минимизацию, и измеряю время с помощью минимизированных часов.
Ответил ему Конев:
— Время не подвержено видимой квантизации или, по крайней мере, влиянию поля минимизации. Хотя, возможно, речь идет об одном и том же. Если считать время изменяющейся величиной, возникнет много проблем.
Моррисон кивнул и переключился на другое.
Если они находятся внутри артерии, то толчок должен приходиться на каждое сжатие сердца. По идее, он должен был ощущать толчки. Он закрыл глаза, затаил дыхание, стараясь сохранить неподвижность, но ощущал только вибрацию от броуновского движения. Однако вот оно: сначала слабый, но отчетливо ощущаемый толчок назад, затем — толчок вперед…
Но почему толчок был таким плавным? Почему тело не бросало, как при сильной качке? Тут и пришла мысль о массе собственного тела: конечно, при такой мелкой массе сила инерции была тоже очень малой. Кроме того, естественная вязкость потока крови обеспечивала сильный смягчающий эффект, и толчки, таким образом, практически полностью поглощались броуновским движением.
Моррисону наконец удалось расслабиться, напряжение внутри уменьшилось. Минимизированный мир оказался неожиданно благосклонным. Он снова повернулся к прозрачной стене, пристально разглядывая пространство между кораблем и артериальной стенкой. Там виднелись бледно очерченные пузырьки — нет, не пузырьки, а некие частицы, субстанции. Их было много. Некоторые медленно поворачивались, изменяя видимую форму.
И тут его осенило. Более того, доктор испытывал стыд за собственную недогадливость. Почему ему понадобилось так много времени, чтобы убедиться, что они находятся в кровяном потоке? Но и на этот вопрос он нашел ответ. Однако все еще не мог поверить, что они действительно находятся в артерии. Легче вообразить, что ты погрузился на дно океана в подводной лодке.
Он увидел красные кровяные тельца — эритроциты. И не узнал их. Конечно, они оказались не красными, а бледно-желтыми, в результате поглощения коротких световых волн. Ведь стоит им сбиться в кучу, в миллионы и миллиарды — и они поглотят огромное количество света, превращаясь в красную артериальную кровь. Когда клетка получает кислород, который несут красные кровяные тельца, цвет ее становится бледно-голубым, а в массе голубовато-пурпурным!
Он с интересом наблюдал за эритроцитами. Они имели форму двояковыпуклых дисков с вдавленными центрами. Их обыкновенный микроскопический размер — примерно семь с половиной микронов в диаметре и немногим более двух микронов толщиной — сейчас казался иллюзией. Объекты, за которыми наблюдал Моррисон, были размером с ладонь. Эритроциты наскакивали друг на друга, создавая подобие монетных столбиков, и не переставая двигались.
Одни кровяные тельца отделялись от столбиков, другие присоединялись к ним.
— Кажется, — сказал Моррисон, — мы плывем по течению.
— Подобный ход, — ответила Калинина, — позволит сохранить энергию.
Красные кровяные тельца пребывали в постоянном движении относительно корабля. Моррисон заметил, как одна частичка медленно надвигалась на них, возможно, под воздействием микротурбулентности или от толчков броуновского движения. Потом он увидел, что эритроцит столкнулся с корпусом корабля и моментально отскочил.
Моррисон повернулся к Калининой:
— Вы заметили, Софья?
— Красное кровяное тельце столкнулось с нами?
— Почему оно не минимизировалось, перейдя границу поля?
— Его отбросило полем, которое на небольшом расстоянии окружает любой минимизированный объект, например наш корабль. Существует определенная сила отталкивания между нормальными и минимизированными объектами. И чем больше поле минимизации, тем больше отталкивание. Из-за этого маленькие объекты, такие как минимизированные атомы субатомных частиц, проходят сквозь материалы, не взаимодействуя с ними. По этой же причине состояние минимизации является метастабильным.
— О чем вы?
— За исключением вакуума, любой минимизированный объект всегда находится в окружении объектов нормальных. Если нормальный объект не удерживать вне поля, то рано или поздно он подвергнется минимизации. В процессе он забирает энергию минимизированных объектов. Когда потеря энергии окажется значительной, минимизированный объект вновь увеличится до нормального размера. В действительности было бы невозможно проводить минимизацию, если бы вся энергия, переданная минимизированному объекту, исчезала. Это приравнивалось бы к попытке минимизировать бесконечную Вселенную. Конечно, в нашем случае сила отталкивания не так огромна.
Моррисон обернулся и заметил поврежденный эритроцит.
— Не мы ли травмировали его? — спросил Моррисон.
Калинина разглядывала объект, на который он указывал.
— Красные кровяные тельца недолговечны, их цикл — сто двадцать дней. Каждую минуту кто-то из них погибает, так что поврежденные эритроциты явление обычное. И слава богу, что, даже включив двигатели, мы не нанесем академику ущерба. Не в нашей власти разрушить превышающее естественные потери количество эритроцитов.
Моррисон спросил:
— А тромбоциты? Они имеют форму чечевицы и вполовину меньше красных телец. Я в данный момент ведь вижу именно его.
Помедлив немного, Калинина кивнула:
— Да, вижу. Действительно, тромбоцит. Один из них приходится на двадцать эритроцитов.
Моррисон как раз подумал о том же и вспомнил старинную ярмарочную забаву — игру в кольца. Если бы он, кружась на карусели, ловил швыряемые ему кольца, то каждый эритроцит был бы обычным стальным кольцом, а редко встречающийся тромбоцит — желанным медным.