Девушка мягко спросила:
— Вы узнаете меня?
Моррисон бессильно кивнул.
— Как меня зовут?
— Софья, — прохрипел он.
— А кто стоит слева?
Он перевел взгляд и с трудом сфокусировал его на другом лице.
— Наталья.
— Как вы себя чувствуете?
— Голова болит. — Собственный голос доносился словно издалека.
— Это пройдет.
Моррисон закрыл глаза и провалился в забытье. Потом он почувствовал холодное прикосновение в паху и снова открыл глаза. Тут он заметил, что костюм с него стащили, а чьи-то заботливые руки удобно разместили в кресле.
— Все хорошо. Принять душ не удастся — для этого нет воды, но вас оботрут влажным полотенцем, и вы почувствуете себя лучше.
— Обращаетесь со мной, как с инвалидом, — пробурчал Альберт.
— Не валяйте дурака. Немного дезодоранта. Теперь комбинезон.
Моррисон безуспешно пытался расслабиться. Ему это удалось лишь тогда, когда он почувствовал на теле хлопчатобумажную ткань комбинезона.
Он заговорил:
— Я правильно развернул корабль?
— Да, — ответила Калинина, энергично кивая головой. — И победили двух эритроцитов. Вы герой!
Моррисон хрипло попросил:
— Помогите мне подняться. — Он оперся локтями о кресло и сейчас же взмыл в воздух.
Ему помогли опуститься в кресло.
— Совсем забыл о невесомости, — выругался он. — Ладно, пристегните меня. Немного приду в себя. — Пытаясь побороть головокружение, он пробормотал:
— Костюм ни к черту… Без охлаждения это смертоубийство…
— Мы в курсе, — ответил Дежнев со своего места у пульта управления. — Следующий будет оснащен системой охлаждения.
— Следующий… — сердито бросил Моррисон.
— В любом случае, благодаря ему мы на верном пути, — заметил Дежнев.
— Но какой ценой! — воскликнул Моррисон. Он даже выругался по-английски.
— Я понял вас, — сказал Конев, — Вы же знаете, что я жил в Америке. Если вам станет от этого легче, я научу вас по-русски выплескивать эмоции.
— Спасибо, по-английски мне лучше помогает.
Он облизал пересохшие губы сухим языком:
— А вот стакан воды был бы лучше всех английских и русских слов, вместе взятых. Ужасно хочу пить.
— Сейчас. — Калинина поднесла к его губам бутылку. — Глотайте медленно. Осторожно! Иначе захлебнетесь.
Моррисон с трудом оторвался от бутылки:
— У нас хватит воды?
— Вы должны восполнить потерю влаги. А нам хватит.
Моррисон отпил еще немного, затем вздохнул:
— Уже лучше. Когда я был там, снаружи, мне в голову пришла какая-то мысль. Это было мгновенно. Как вспышка. Но я не могу вспомнить. Дайте мне подумать.
Все замолчали. Через несколько минут Моррисон вздохнул и произнес явно окрепшим голосом:
— О, вспомнил.
Баранова с облегчением улыбнулась:
— Слава богу, он не потерял память.
— С чего бы это? — обиделся Моррисон.
Конев холодно ответил:
— Потеря памяти может быть первым свидетельством повреждения мозга.
Моррисон скрипнул зубами и зло сжал губы:
— Вы так думаете?
— Никто не застрахован, — отрезал Конев, — Как в случае с Шапировым.
— Не злись. — Калинина мягко тронула его за рукав. — Все позади. О чем вы подумали там, снаружи? — В ее голосе звучало полуутверждение, полувопрос.
— Сейчас мы движемся в направлении, противоположном току крови, так сказать, против течения. Верно?
— Да, — согласился Дежнев, — Двигатели включены.
— Достигнув артериолы, мы продолжим двигаться против течения и не сможем развернуться. Значит, снова выходить наружу? На меня не рассчитывайте.
Калинина обняла его за плечи.
— Ш-ш-ш! Все хорошо. Как скажете.
— Дружище, этого даже не потребуется! — весело воскликнул Дежнев, — Посмотрите! Мы подходим к артериоле.
Моррисон приподнял голову, и тут его резанула боль. Должно быть, лицо выдало его, потому что Калинина положила прохладную ладонь ему на лоб и спросила:
— Как ваша голова?
— Уже лучше, — проворчал Моррисон, отталкивая ее руку.
Моррисон, оглянувшись, обнаружил, что цилиндрический тоннель расширяется, а клетки, выстилающие его внутреннюю поверхность, выражены теперь не так четко.
— Капилляр, — сказал он, — отходит от артериолы, как ветка от ствола дерева, под определенным углом. Двигаясь вперед в пространстве этого ответвления, мы окажемся под углом к току крови. Когда мы достигнем дальней стенки сосуда, нас развернет против течения.
Дежнев хмыкнул:
— Мой старый отец любил говорить: «Недостаток воображения гораздо хуже, чем его отсутствие». Обратите внимание, мой друг, когда мы почти выйдем в открытое пространство развилки, я включу двигатели на самую малую мощность, чтобы дать кораблю возможность плыть по течению очень медленно. Потом он начнет потихоньку выходить из капилляра — и его подхватит течением крови в артериоле. Главный удар придется на носовую часть, нас слегка развернет и еще, еще…Тогда я включу моторы, и мы сможем плыть по течению. — Он победно улыбнулся: — Как задумка?
— Гениально, — согласилась Баранова. — Но если бы не Альберт, толк ее был бы сомнителен.
— Истину глаголешь, — развел руками Дежнев, — Я бы вообще предложил отметить его поступок орденом Ленина.
Моррисон, поняв, что ему не грозит очередной выход наружу, успокоился и даже улыбнулся.
— Аркадий, благодарю вас, — сказал он Дежневу, а затем повернулся к Софье:
— Знаете, я умираю от жажды.
Она сейчас же передала ему бутылку.
— А вы уверены, что я еще не выпил свою долю? — помедлив, спросил Моррисон.
— Вы заслужили больше, чем лишний глоток воды. Пейте, вода легко рециркулируется. К тому же у нас есть небольшой дополнительный запас. Кстати, вы не совсем точно вошли в вакуумную камеру: локоть остался снаружи, и нам пришлось сломать внутреннюю стенку и втянуть вас внутрь. В корабль попало немного плазмы, совсем небольшое количество, благодаря ее высокой плотности. Она, конечно, сразу подверглась минимизации, а сейчас рециркулируется.
— Если она была минимизирована, то воды получится всего капелька.
— Конечно мизер, — улыбнулась Калинина. — Но поскольку мы получили его благодаря вам, вы с полным правом можете ее выпить. Разве не справедливо?
Моррисон рассмеялся и присосался к бутылке, очень напоминающей те, которыми пользуются астронавты. Раздражение и нетерпимость больше не снедали его, и от этого на душе стало спокойно и светло.
Моррисон подвел итоги. Итак, он по-прежнему на борту корабля, по-прежнему более чем миниатюрен и по-прежнему путешествует по артериям товарища Шапирова. Более того, нет никаких гарантий, что они вернутся живыми и невредимыми. И все же доктор радовался, что внутри корабля не было жары, что он участник экспедиции века, а красавица Софья проявляет к нему заботу и благосклонность.
— Спасибо вам за то, что втащили меня обратно!
— Не стоит благодарности, — безразлично заметил Конев. — Вы и ваша компьютерная программа пока еще нам полезны.
— Знаешь ли, Юрий, — с явной неприязнью бросила Баранова, — я в тот момент думала лишь о спасении его жизни.
— Конечно, голая правда никому не нравится, — брюзгливо пробормотал Конев.
Моррисон не удостоил брюзгу взглядом, его интересовало другое:
— Аркадий, при работе двигателей вы конвертируете минимизированный кислород в минимизированный гелий, и часть гелия вместе с водяными испарениями и другими веществами выхлопа выбрасывается в пространство?
— Да, — заерзал Дежнев. — И что?
— Потом минимизированные частицы — атомы и более мелкие — просто проходят сквозь тело Шапирова, и сквозь Грот, и сквозь Землю и оказываются в открытом космосе. Так?
— Так и есть. И что дальше?
— Естественно, — продолжал Моррисон, — они не остаются минимизированными. Но не породим ли мы процесс, при котором Вселенная будет постепенно наполняться минимизированными частицами, если человечество будет прибегать к минимизации все чаще и чаще?
— Ерунда. Даже миллиарды лет люди не смогут привнести во Вселенную существенного количества подобных частиц. Минимизация — метастабильное состояние, поэтому всегда есть возможность спонтанного возвращения частицы к подлинной стабильности, то есть к состоянию неминимизированному.
Краем глаза Моррисон заметил, что Баранова недовольна откровениями Аркадия, но излияния Дежнева не так-то просто было остановить.
— Конечно, невозможно предсказать, — продолжал он, — когда деминимизация станет всеобщим достоянием, но, держу пари, что под Луной мало что изменится, пока этого не добьются. Что же касается тех персон, которые деминимизируются первыми, они будут тут же абсорбированы телом Шапирова…
Тут он заметил жестикуляцию Барановой:
— Наверное, я всем наскучил. Но мой отец на смертном одре сказал: «Может, я и надоел вам своими поговорками, но в надежде на то, что вы больше их не услышите, вы будете меньше горевать и скорбеть по мне».
— Точно, — сказал Конев, — так что помолчи, пожалуйста. Мы приближаемся к капилляру, к тому самому, в который нужно войти. Альберт, посмотри на цереброграф.
Стараясь, чтобы не услышали остальные, Калинина обратилась к Барановой:
— Альберт не в состоянии работать с церебрографом.
— Я попробую, — возразил Моррисон, сражаясь с ремнями безопасности.
— Нет, — повелительно отрезала Баранова. — Юрий может принять решение сам.
— Я уже сделал это, — угрюмо заметил Конев — Аркадий, ты можешь подвести корабль к правой стенке сосуда, чтобы попасть в течение, поворачивающее в капилляр?
Дежнев ответил:
— Я приклеился к эритроциту, который движется к правой стенке. Он подтолкнет нас, или это сделает созданная им волна. Ага, смотрите, так и вышло.
Широкая улыбка озарила его довольное лицо.
— Отлично сработано, Аркадий! — с благодарностью сказал Моррисон.
Корабль вошел в капилляр.
Моррисон пришел в себя, ему наскучило положение тяжелораненого. Снаружи капилляр заметно сузился, стенки его покрывали четко выраженные клетки. Более того, внешне он ничем не отличался от того, предыдущего.