— Хочу взглянуть на цереброграф, — сказал Альберт.
Он отстегнул ремни и, пролетев по воздуху, примостился за спиной Конева.
Наконец-то доктор почувствовал в себе силы к самостоятельным действиям, он с удовлетворением отметил тревогу на лице Калининой.
— Юрий, ты уверен, что мы в нужном капилляре?
Конев, подняв глаза от приборов, ответил:
— Расчеты правильные. Посмотрите: вот здесь артериола, где мы преследовали лейкоцит. Потом повернули сюда, потом сюда — пока это просто подсчет капилляров, ответвляющихся вправо. Вот сюда нас затащила белая клетка: этот капилляр — единственный, которого лейкоцит действительно мог достичь. Здесь вы развернули корабль, и мы вернулись в артериолу, дальше мы двигались в направлении ее сужения и оказались здесь. Координаты этой точки почти точно соответствуют полученным при расчетах. Это убеждает меня в правильности выбранного пути. Сейчас мы вошли в этот капилляр.
Левая рука Моррисона соскользнула с гладкой поверхности спинки кресла Конева. Его комичные попытки уцепиться за нее судорожными пальцами навели на мысль, что в усовершенствованной конструкции корабля стоило бы предусмотреть ручки на сиденьях, да и в других важных местах.
Задыхаясь, он спросил:
— И куда этот капилляр приведет нас?
— Как раз в одну из точек, которые вы считаете центрами абстрактного мышления, — ответил Конев. — Посмотрите на цереброграф: это здесь?
Моррисон кивнул:
— Только не забывайте, пожалуйста, что я определил эти точки, исходя из исследований мозга животных, а не человека. Так что, если я прав, это будет чисто умозрительное заключение.
Конев продолжал:
— Согласно вашим исследованиям, имеется восемь подобных точек, по четыре с каждой стороны. Эта самая крупная и наиболее сложная и, следовательно, дает лучшую возможность получить те данные, которые нам нужны. Я прав?
— Думаю, да. — В голосе Моррисона все еще звучало сомнение. — Но не забывайте, что ученые не приняли результаты моих исследований.
— И вы снова начали сомневаться?
— Сомнения — вполне обычный атрибут научных исследований. Моя концепция скептических узловых пунктов имеет смысл только в свете моих исследований, но я никогда не имел возможности проверить ее на практике. Я просто не хочу, чтобы вы потом сказали: он ввел нас в заблуждение.
Дежнев фыркнул:
— Скептические узловые пункты! Нет сомнения, ваши оппоненты просто хотят подстраховаться. Мой отец говорил: «Люди всегда готовы посмеяться над своими ближними, но не стоит строить веселую физиономию, чтобы подыграть им». Почему бы тебе просто не назвать их «мыслительные узлы»? Вот так просто, по-русски. Это звучит гораздо лучше и человечнее.
— Или мыслительные узловые пункты — просто и по-английски, — попытался утихомирить его Моррисон. — Наука интернациональна, и общепринятым является употребление греческих и латинских слов. По-гречески «мысль» — «skeptis». Прилагательное «скептический» присутствует и в английском, и в русском для обозначения мыслительного процесса. Мы же знаем, дурацкие догмы чаще всего навязываются нам ортодоксами именно для того, чтобы удержать от самостоятельных размышлений.
Повисло неловкое молчание, пока Моррисон (а он не открывал рта достаточно долго чисто из мстительности, он наконец мог отплатить им той же монетой за свои обиды и унижения) не сказал:
— Это знают люди всех национальностей.
Атмосфера разрядилась, но Дежнев резюмировал:
— Посмотрим, какими скептиками мы станем, когда достигнем этого самого скептического узлового пункта.
— Надеюсь, — заметил Конев, — вы понимаете, что это не повод для шуток. В этой точке мы рассчитываем поймать излучение мозга Шапирова, а значит, прочитать его мысли. Если это не удастся, весь эксперимент будет безрезультатным.
— Каждому — свое, — ответил Дежнев. — Я доставил вас сюда, умело управляя кораблем. Теперь поработай ты. Поймай излучение, или, если тебе не удастся, пусть Альберт сделает это. Если ты так же хорошо справишься со своей задачей, как я, беспокоиться не о чем. Мой отец говорил…
— Оставь своего отца в покое, — прервал Конев, — не надо тревожить мертвецов.
— Юрий, — резко сказала Баранова, — ты непростительно груб. Извинись.
— Да бог с ним, — успокоил ее Дежнев. — Мой отец говорил: «Обижаться можно тогда, когда оскорбления, нанесенные в ярости, человек повторит, уже успокоившись». Я не могу сказать, что всегда следовал этому совету, но на сей раз, в память о моем отце, я сделаю вид, что пропустил мимо ушей идиотское замечание Юрия…
Он, как-то грустно сгорбившись, склонился над приборами.
Моррисон слушал все вполуха: его мысли снова вернулись к беспечной болтовне Дежнева и предостерегающему жесту Барановой.
Он уселся в кресло, собрался с мыслями и повернулся к Барановой:
— Наталья, можно вопрос?
— Да, Альберт.
— Минимизированные частицы, попадая в нормальное, не минимизированное пространство…
— Да, Альберт?
— Часть их деминимизируется.
Баранова помедлила:
— Аркадий уже сказал вам, что это так.
— Когда это происходит?
Она пожала плечами:
— Непредсказуемо. Как радиоактивный распад одиночного атома.
— Откуда вы знаете?
— Знаю — и все.
— Я имею в виду, какие эксперименты вы проводили? Ни один объект никогда не минимизировался до нашего размера, следовательно, не имея непосредственных наблюдений, вы не можете с уверенностью сказать, что происходит с частицами, уменьшенными подобным образом.
Баранова возразила:
— Но мы наблюдали другие случаи минимизации, что позволило сделать выводы об общих законах поведения минимизированных частиц. Опытным путем мы выяснили…
— Лабораторные исследования не всегда надежны.
— Согласна.
— Вы сравнили спонтанную деминимизацию с радиоактивным распадом. А существует ли в деминимизации период полураспада? Если вы не можете сказать, когда минимизированная частица обретет нормальный размер, то, может быть, вы знаете, когда это произойдет с половиной определенной величины.
Баранова скривила губы и на минуту задумалась:
— Предполагается, что период полураспада минимизированного объекта находится в обратной зависимости от величины минимизации и от обычной массы объекта.
— То есть чем больше величина минимизации и чем меньше изначальный размер объекта, тем меньше времени мы пробудем в этом состоянии?
— Так и есть, — сдавленно подтвердила Баранова.
Моррисон мрачно посмотрел на нее.
— Восхищаюсь вами. То-то вы постарались скрыть от меня это досадное недоразумение. Вы сейчас откровенны?
— Я лгу, как другие люди, либо под давлением обстоятельств, либо в силу своего характера. Но как ученый не могу позволить себе искажать правду.
— А данный случай? Даже корабль, будучи гораздо массивнее, чем ядро гелия, как минимизированный объект имеет период полураспада.
— Между прочим, большой, — быстро вставила Баранова.
— Но степень минимизации, которой мы подверглись, значительно укоротила его.
— Тем не менее его должно хватить.
— А как насчет отдельных компонентов корабля? Молекулы воды, которые мы пьем, воздуха, которым мы дышим, атомы, из которых состоит тело каждого…
— Нет! — запротестовала Баранова. — Поле минимизации не прерывается в том случае, если отдельные частицы однородны и расположены близко одна от другой. Обособленное тело, такое, как наш корабль и все, что в нем находится, является как бы одной большой частицей и имеет соответствующий период полураспада. Здесь законы минимизации и радиоактивности различны.
— Но там, снаружи, я не имел контакта с кораблем, став отдельной частицей с гораздо меньшей массой, чем корабль, и, следовательно, с меньшим периодом полураспада, чем у нас сейчас.
— Не факт, — сказала Баранова. — Возможно, вы не так уж и отдалились от корабля, чтобы рассматривать вас как обособленный объект.
— А если было? И период полураспада стал для меня короче — значительно короче?
— За несколько минут?
— Допустим. А какой период полураспада у корабля в его теперешнем состоянии?
— Мы не можем говорить о периоде полураспада отдельно взятого объекта.
— Да, потому что период полураспада верен для больших чисел. Для частицы же деминимизация может произойти в любой момент, спонтанно, даже если период полураспада для остальных таких же частиц окажется достаточным.
— Спонтанная деминимизация при условии большого среднестатистического периода полураспада практически невозможна.
— Так ли это?
— Ну, исключения бывают… — протянула Баранова.
— Следовательно, в любую секунду, совершенно неожиданно мы можем деминимизироваться?
— Теоретически — да.
— И вы все были в курсе? — Моррисон укоризненно обозревал всех членов экипажа, — Конечно знали. Почему скрыли от меня этот факт?
— Альберт, мы — добровольцы, во имя науки и родины, — ответила Баранова. — Зная обо всех опасностях, мы с радостью согласились на это. Вас же мы вынудили войти в состав экспедиции насильно. Где гарантия, что, узнав всю правду, вы бы не послали нас с нашим предприятием далеко и надолго? Или же, ступив на борт корабля, не сошли бы с ума от… — Она замолчала.
— Страха, вы хотели сказать, — продолжил за нее Моррисон. — Естественно, я имею полное право на трусость и опасения.
Калинина неожиданно ее перебила:
— Наталья, вы постоянно обвиняете Альберта в трусости. Но ведь именно он рисковал собой за бортом корабля в костюме, совершенно не пригодном для этого. Именно он спас положение.
Дежнев хмыкнул:
— Детка, не ты ли чуть раньше болтала о трусости американцев?
— Признаю ошибку и приношу Альберту свои извинения.
В это мгновение доктор почувствовал на себе насупленный взгляд Конева. Не требовалось быть ясновидцем, чтобы понять, что Юрия охватила ревность.
Корабль размеренно продвигался по капилляру к точке, охарактеризованной Коневым как скептический узловой пункт. Двигатели, как понял Моррисон, работали в двух режимах. В первом случае корабль шел вперед, почти заглушая эффект броуновского движения. Второй режим помогал им лавировать между эритроцитами. Корабль через раз слегка отбрасывало, и очередной эритроцит откатывался назад, застревая между кораблем и стенкой сосуда. Иногда красные кровяные тельца оказывались в опасной близости от мертвой зоны, и тогда