Доктор отстегнул ремни и попытался устроиться поудобнее, ворча под нос: «В следующий раз найти бы посудину попросторнее».
— Океанский лайнер, например, — сострил Дежнев. — Но это уже в следующий раз.
Моррисон сказал:
— Прежде всего определим, сможем ли мы вообще что-нибудь засечь. Беда в том, что мы окружены электромагнитными полями. Их полно в мышцах: практически каждая молекула является…
— Не надо прописных истин, — прервал его Конев.
— Мне нужно время для настройки прибора. Поле нейрона весьма характерно, и после введения программы, компьютер перестанет анализировать поля, не имеющие подобных характеристик. Таким образом, мы идентифицируем все поля нужного типа и отбросим другие. Вот так…
— Как? — требовательно переспросил Конев.
— Я описывал это в своей работе.
— Но я не видел, как вы сделали это сейчас.
Ни слова не говоря, Моррисон повторил всю операцию.
— Сейчас будем засекать только поля нейронов, если, конечно, есть что улавливать… Увы! Ничего нет!
Конев сжал правую руку в кулак:
— Вы уверены?
— На экране — горизонтальная линия, и ничего более.
— Она дрожит!
— Помехи. Возможно, из-за электрополя корабля. Оно довольно сложное и совершенно не похоже ни на одно из естественных полей живого тела. Мне никогда не приходилось настраивать компьютер на фильтрацию искусственного поля.
— Ладно, пора двигаться дальше. Аркадий, скажи им, нет времени ждать!
— Я не могу этого сделать, Юрий, без приказа Натальи. Она — капитан. Или ты забыл об этом?
— Спасибо, Аркадий, — холодно отрезала Баранова. — Хоть кто-то еще помнит об этом. Оплошность Конева спишем на чрезмерное усердие в работе. Я приказываю не двигаться с места, пока не поступит ответ из Грота. Если эксперимент провалится из-за смерти Шапирова, всегда найдутся желающие сказать, что виной тому невыполнение указаний.
— А если провал произойдет именно из-за того, что мы последуем указаниям? — В голосе Конева появились истеричные нотки.
— Тогда вина ляжет на того, кто давал указания, — ответила Баранова.
— Не важно, кого признают виновным, меня или кого-то другого. Важен результат, — отрезал Конев.
— Согласна, — сказала Баранова, — если мы имеем дело с уникальной теорией. Но если ты продолжишь работать над проектом и после возможной катастрофы, ты увидишь, что обычай искать виновного весьма живуч.
— Ладно, — сказал Конев, слегка успокоившись, — пусть дают сигнал двигаться как можно скорее, и тогда мы…
— Тогда что? — спросила Баранова.
— И тогда мы войдем в клетку. Мы должны это сделать.
Глава 12МЕЖКЛЕТОЧНОЕ ВЕЩЕСТВО
«В жизни, в отличие от шахмат, игра продолжается и после мата».
В салоне корабля повисло тяжелое молчание, только Конев нервно вертелся на своем месте.
Моррисон даже посочувствовал ему: добраться до пункта назначения, преодолев все трудности… И вот, предвкушая успех, ждать в страхе, что чей-то приказ поставит крест на всей затее. И сам Моррисон некогда проходил через это. Эксперименты, которые обнадеживали, но окончательно ничего не подтверждали; коллеги, которые улыбались и кивали, но не верили его выводам.
Доктор склонился над Коневым:
— Юрий, обратите внимание на эритроциты: они движутся вперед вполне размеренно — один за другим. Пока движение эритроцитов не нарушается, с нами все в порядке.
Дежнев прибавил:
— Кроме того, я постоянно слежу за температурой крови. Если бы Шапиров умирал, она бы понизилась. Сейчас же она нормальная.
Конев хмыкнул, будто не нуждался в утешениях, но Моррисону показалось, что спокойствия они ему прибавили.
Альберт откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он прислушивался к своему организму. Есть не хотелось, мочевой пузырь тоже не давал о себе знать.
Вдруг он заметил, что Софья обращается к нему.
Он повернулся к ней:
— Извини, что ты сказала?
Калинина смутилась:
— Это вы меня извините, сбила вас с мысли.
— Прошу прощения, я был невнимателен.
— Хотела спросить, что вы делали, когда анализировали излучение мозга. Я имею в виду — в отличие от других исследователей. Почему нам было необходимо… — Она замолчала, явно смешавшись.
Моррисон улыбнулся:
— Вы хотите спросить, какого черта понадобилось тащить меня сюда?
— Я рассердила вас?
— Нет. Не думаю, что это была ваша идея.
— Конечно нет. Поэтому и спрашиваю. Я ничего не знаю о ваших исследованиях поля, кроме того, что это электронейтральные волны и что наиболее сложной и важной частью излучения была электроэнцефалография.
— В таком случае, боюсь, я не смогу сказать вам, что особенного в моей концепции.
— Значит, это тайна?
— Вовсе нет, — рассердился Моррисон, — В науке нет секретов, во всяком случае, не должно быть. Но есть борьба за приоритет. Поэтому ученым приходится быть осторожными в высказываниях. Я не могу рассказать, потому что у вас нет необходимой базы.
Поджав губы, девушка надулась:
— И все же, хоть в общих чертах?
— Постараюсь, если вас устроят элементарные выкладки. Боюсь, я не смогу должным образом описать поле в целом. То, что мы называем излучением мозга, представляет собой конгломерат всех видов деятельности нейронов: чувствительные восприятия различного качества, раздражения мышц и желез, механизмы возбуждения, координации и так далее. Среди них встречаются и волны, которые порождаются созидательной, творческой мыслью. Вычленить эти скептические волны, как я назвал их, из общей массы невероятно трудно. Организм делает это без труда, а мы, бедные ученые, пребываем в полной растерянности.
— Мне это нетрудно понять, — сказала Калинина. Она улыбалась и выглядела довольной.
«Она просто очаровашка, — подумал Моррисон, — когда забывает о своей меланхолии».
— Я еще не дошел до сложностей.
— Тогда продолжайте…
— Около двадцати лет назад открыли явление, которое раньше считалось случайным компонентом волны, так как ни один из исследователей не мог засечь его из-за несовершенства применяемых приборов. Сейчас мы называем его «мерцание». Это очень быстрая осцилляция, имеющая переменную амплитуду и интенсивность. Вы, конечно, догадываетесь, что не я автор открытия.
Калинина улыбнулась:
— Думаю, двадцать лет назад вы были слишком молоды для открытий.
— Я тогда был студентом, предпочитающим экспериментировать с девушками. Многие предполагали, что «мерцание» может представлять собой отражение мыслительных процессов мозга. Но никто не смог доказать это. Явление возникало и исчезало — ученые то обнаруживали его, то нет. В конце концов пришли к общему мнению, что это не природное явление, вызванное тем, что приборы оказались слишком чуткими для тех измерений, которые проводились, и в результате зафиксировали какие-то помехи.
К тому времени я уже создал компьютерную программу, которая позволяла выделить «мерцание» и демонстрировала его постоянное присутствие в излучении мозга. Я ставил опыты на животных и использовал их результаты для дальнейшего усовершенствования программы.
Но чем совершеннее становился анализ и более важными результаты, тем меньшее количество ученых могло продублировать опыты. В результате заговорили об ошибочности моих выводов, полученных в ходе экспериментов над животными. Ведь даже выделение «мерцания» из общей волновой структуры не доказывало, что оно является порождением абстрактного мышления.
Я увеличивал мощность приборов, усиливал «мерцание», модифицировал программу снова и снова, пока не пришел к выводу, что имею дело с абстрактным мышлением, со скептическими волнами. Но никто не смог повторить мои опыты. Некоторым я даже позволил воспользоваться своей программой и компьютером — почти такими же, как я использую сейчас. Увы…
Калинина слушала его очень серьезно:
— Как вы думаете, почему никто не сумел повторить ваши эксперименты?
— Самое простое объяснение — потому что я ненормален.
— Вы считаете себя сумасшедшим?
— Нет, Софья. Но иногда сомневаюсь. Видите ли, после выделения скептических волн и их усиления человеческий мозг сам может стать принимающим прибором. Волны могут передавать мысли человека, объекта исследования, другому человеку. Мозг, естественно, является очень тонким приемником — и в то же время совершенно индивидуальным. Если я усовершенствовал программу и смог воспринимать волны четче и ярче, значит, я приспособил ее к своему собственному, уникальному мозгу. Но для мозга других людей все это совершенно неприемлемо. Чем больше программа соответствовала моей индивидуальности, тем меньше она подходила для кого-то другого.
— А вы действительно улавливали мысли?
— Не уверен. Порой я и сам склонялся к мысли, что это плод моего воображения. Я попытался определить источник «мерцания» в мозгу шимпанзе (а им являлись скептические узловые пункты) и выделить соответственные точки в мозгу человека. Коллеги снова высмеяли меня. Они отечески сочувствовали коллеге, в безуспешном рвении пытающемуся найти доказательства собственной неверной теории. Даже введя электроды в скептические узлы животных, я не получил полной уверенности в положительном результате.
— Опыты на животных вряд ли давали такую возможность. Вы публиковали материалы своих исследований?
— Не решился, — покачал головой Моррисон. — Ни один из ученых не принял бы столь субъективные выводы. Пару раз я поделился кое с кем своими мыслями как последний идиот. В результате большинство сотоварищей полностью убедились, что я, мягко говоря, не вполне нормален. В прошлое воскресенье Наталья сказала, что Шапиров серьезно заинтересовался моей работой, но Петр, по крайней мере у меня на родине, считался ученым «без царя в голове».
— Он не безумец, — твердо сказала Калинина, — или не был таким.
— Хотел бы надеяться.
Конев, не оборачиваясь, вдруг сказал: