— Наталья?
— Да, Альберт, — отозвалась она, не глядя на него.
— Мне неприятно говорить об отвратительных реалиях, — он перешел на едва слышный шепот, — но меня мучают мысли о мочеиспускании.
Она подняла на него лукавые глаза, и он заметил, как уголки ее губ стараются побороть улыбку. Она не стала понижать голоса:
— А что думать? Надо действовать!
Моррисон ощутил себя маленьким мальчиком, поднявшим руку, чтобы отпроситься на пять минут.
— Не хочется быть первым.
Баранова нахмурилась, словно строгая учительница.
— Глупо, а вы явно не дурак. Я вот о себе уже один раз позаботилась.
И, слегка передернув плечами, заметила:
— Давно убедилась, напряжение способствует этому процессу.
Моррисон теперь тоже в этом убедился. Он снова зашептал:
— Легко вам говорить. Вы там, сзади, одна, — Он слегка кивнул при этом в сторону Софьи.
— И что теперь? — Баранова покачала головой, — Надеюсь, вы не потребуете, чтобы я наколдовала вам непроницаемую ширмочку? Или мне своей рукой прикрыть глаза вашей соседке? К тому же Соня девушка воспитанная, смотреть на вас не станет. Да вскоре и вам придется отвернуться от нее из тех же соображений.
Моррисон еще больше смутился, заметив, как Калинина смотрит на него с явным пониманием.
— Давайте, Альберт, смелее. Я уже обтирала вас после погружения. До скромности ли нам теперь?
Моррисон слегка улыбнулся и приложил руку к груди в знак благодарности. Он попытался припомнить, как удаляется крышка на сиденье, и обнаружил, что она сдвигается при малейшем нажатии. Ему удалось ослабить электростатический шов в промежности, но он тут же забеспокоился, удастся ли потом незаметно застегнуть его обратно.
Моррисон почувствовал поток холодного воздуха из-под съехавшей крышки. Холод неприятно пощипывал кожу. Справившись, доктор вздохнул с облегчением, застегнул перемычку между ногами и присел, пытаясь отдышаться. До него дошло, что все это время он старался не дышать.
— Вот, возьмите, — резко произнесла Баранова.
Моррисон уставился на нее в недоумении. Минуту спустя до него дошло, что она протягивает ему завернутую в пакет салфетку. Моррисон разорвал пакет, вынул влажную ароматизированную салфетку и вытер руки (Советы все-таки научились кое-каким удобным штучкам — или же брезгливость все же оказалась сильнее презрения к бытовым мелочам).
— Все, дело сделано! — После привычного шепота громкий возглас Дежнева прозвучал как раскат грома.
— Что сделано? — разозлился Моррисон, непроизвольно приняв сказанное на свой счет.
— Двигатели, — ответил Дежнев, махнув руками в сторону системы управления кораблем. — Я могу запустить любой из них. И даже два! Если захочу, то и все три. Я думаю…
— Ты в этом абсолютно уверен или как? — съязвила Баранова.
— И да и нет. Беда в том, что даже я иногда ошибаюсь…
— Надо попробовать, — прервал его Конев.
— Конечно, — продолжал Дежнев. — Само собой, но, как говаривал мой отец, — тут он слегка повысил голос, чтобы его снова не перебили, — «Даже простые вещи иногда сложно выполнить». Вам следует знать… — Он внезапно остановился, и Баранова спросила:
— Что?
— Несколько вещей, Наташа, — ответил Дежнев. — Во-первых, для того чтобы управлять кораблем, требуется огромное количество энергии. Я сделал все, что мог, но корабль не предназначен для этой цели. И во-вторых, как бы это сказать, на данный момент мы лишены связи с Гротом.
— Как это лишены? — Вопрос Калининой то ли от удивления, то ли от возмущения прозвучал слишком резко.
Баранова явно возмутилась:
— Что ты хочешь этим сказать — лишены связи?
— Успокойся, Наташа. Просто я не мог без проводов подвести электрический ток к двигателям. Даже самый лучший инженер в мире не может из ничего сотворить провода и силиконовые кристаллы. Мне нужно было для этого что-то разобрать, и единственное, что я мог использовать, не повредив корабль, была связь. Я сообщил об этом в Грот, они, конечно же, негодуют, но остановить меня не смогли. Таким образом, мы можем сейчас управлять кораблем, но у нас нет связи.
В салоне повисло напряженное молчание. Корабль медленно двигался вперед. Картина резко изменилась. Совсем недавно, в потоке крови, мимо них проносились различные объекты — одни плыли рядом с ними, других сносило неумолимое течение. Толстые бляшки, нависшие над стеной, монотонно мелькая, помогали почувствовать движение.
Здесь же, в межклеточном пространстве, царила статичность. Никаких признаков жизни. Сплетения коллагеновых волокон напоминали стволы древних деревьев, лишенных листвы.
Лишь единожды корабль занесло в поток клейкой межклеточной жидкости, и тогда все задвигалось ему навстречу. Корабль скользил вперед, сквозь V-образный сгусток волокон. В момент, когда они пробирались через него, Моррисону привиделось, будто они поднимаются по спирали вдоль коллагеновой фибры.
— Поворот, Аркадий, — раздался голос Конева. — Пришло время действовать.
— Хорошо. Черт, придется сидеть внаклонку. — Он подался вперед, нашаривая кнопки, расположенные на уровне лодыжек. — С моей комплекцией удовольствие ниже среднего.
— Слабохарактерный толстяк, — зло прошипел Конев, — Давно мог бы избавиться от лишнего жира.
Дежнев выпрямился:
— Слушаюсь, папочка. Уже бегу, трусцой. Стоит ли сейчас читать морали?
— Не ерепенься, Аркадий, — вставила Баранова, — Лучше веди корабль!
Дежнев снова наклонился, с трудом сдерживая ворчание. Корабль медленно повернул вправо, а толстую коллагеновую фибру отнесло потоком влево.
— Осторожно, не повреди ее. — Конев обжег взглядом Аркадия. — Поворачивай быстрее.
— Не могу, из-за двигателей. Они ведь смещены, — ответил Дежнев.
— О господи, мы же столкнемся нос к носу! — возбужденно вскрикнул Конев.
— Ну и пусть, — прикрикнула Баранова. — Нашли проблему! Корабль сделан из крепкого пластика, ткань которого по своей структуре напоминает резину.
Пока она говорила, нос корабля поравнялся с коллагеновой тканью. Пространства между ними практически не наблюдалось. Люди осознали, что контакта с биологической структурой не избежать.
Скрежета не было, лишь раздалось еле слышное шипение. Ткань немного сжалась при столкновении, затем отскочила от корабля, отталкивая его от себя, а вязкая межклеточная жидкость уменьшила силу трения. Корабль, не сбавляя ход, повернул влево навстречу ткани.
— Я выключу двигатели, как только почувствую следующее столкновение, — пообещал Дежнев. — Левый поворот предпочтительнее, он обеспечивает трение со стенками ткани.
— Ладно. А если потребуется повернуть вправо? — спросил Конев.
— Тогда придется использовать двигатель. Немногим раньше я бы повернул навстречу правому отростку, рискнув использовать энергию столкновения с ним. Ткань сама развернула бы нас вправо. Главное — как можно меньше использовать двигатели и как можно больше пользы извлекать из фибры. И из экономии запасов энергии. И потому что слишком быстрое освобождение энергии грозит внезапной деминимизацией.
Моррисон в ужасе уставился на Дежнева и перевел вопросительный взгляд на Баранову.
— Это не главное, — попыталась успокоить его та. — Но это правда. Возможность деминимизации существует. Но гораздо важнее сохранение энергии.
Моррисон никак не мог справиться с охватившей его паникой и раздражением.
— Вы что, не видите всей вопиющей нелепости в сложившей ситуации? Мы заперты в корабле, непригодном для такого путешествия, и сами, сознательно, только ухудшаем свое положение дурацкими выходками.
Баранова устало вздохнула:
— Альберт, у нас нет выбора.
— Кроме того, — ухмыльнулся Дежнев, — представьте себе лавры, которыми нас увенчают, если удастся с честью завершить эксперимент, невзирая на трудности. Мы станем героями. Настоящими героями. Нас наверняка наградят орденом Ленина. Каждого. А если потерпим фиаско, все спишут на непригодность техники.
— Независимо от того, выиграете или проиграете, вы-то станете героями, — не мог успокоиться Моррисон. — А я? Что будет со мной?
Наталья без тени насмешки парировала его выпад:
— О вас не забудут в случае успеха. Иностранцы не раз награждались орденом Ленина, в том числе и американцы. К тому же ваши исследования получат долгожданное признание, и вы станете претендентом на Нобелевскую премию.
— Рановато вы стали делить шкуру неубитого медведя, — насупился Моррисон. — Думаю, мне пока рановато составлять приветственные речи для церемонии вручения Нобелевской премии.
— В данный момент меня больше интересует, сможем ли мы достичь нейрона? — прервала споры Софья.
— А почему нет? — удивился Дежнев. — Корабль слушается управления. Мы находимся в мозге за пределами капилляра. Впереди нас ждут миллионы нейронов.
— Где впереди? — не успокаивалась Калинина. — Вокруг одни коллагеновые фибры.
Дежнев спросил:
— Как ты думаешь, Сонечка, сколько здесь этой межклеточной жидкости?
— Микроскопическое количество, — сказала Калинина. — Правда, сейчас мы с молекулу глюкозы, и потому до ближайшего нейрона может быть несколько десятков километров.
— Тогда нам придется преодолеть это расстояние, — произнес Дежнев.
— Да, если бы была возможность двигаться по прямой, но сейчас мы застряли в самой середине этих коллагеновых джунглей. Придется петлять туда-сюда. Возможно, мы пройдем пятьсот километров — в соответствии с теперешними размерами, и в конце концов окажемся там, откуда пришли. Только случайность выведет нас к нейрону.
— У Юрия имеется карта, — отозвался Дежнев с неуверенностью. — Его церебро… как его там…
Конев, нахмурясь, пробубнил:
— Мой цереброграф показывает циркуляторную сеть мозга, а также структуру клетки. Он не способен определить наше местоположение в межклеточной жидкости. Люди пока в этом бессильны, а требовать от машины больше заложенных в нее знаний глупо.
Моррисон смотрел сквозь стену корабля. Повсюду виднелись коллагеновые фибры, они сплетались друг с другом и мешали движению. Куда ни глянь — никаких нервных клеток! Никаких нейронов!