Немного спустя раздался напряженный голос Дежнева:
— Все в порядке, Наташа?
Баранова улыбнулась:
— Если ты все еще способен задавать дурацкие вопросы, значит, все прошло удачно. Процесс деминимизации остановлен без осложнений.
Наталья улыбалась, но лоб ее был покрыт испариной.
По-прежнему, в пределах видимости, все заполняла собой поверхность глиальной клетки. Прожектор корабля выхватывал из тьмы лишь отдельные участки. Но характер ее несколько изменился. Складки и бугры выровнялись, превратившись в ровную гладкую поверхность. Толстые канаты и наросты трансформировались в тонюсенькие ниточки, почти невидимые, поскольку корабль двигался очень быстро.
Все внимание Моррисона было приковано к компьютеру. Ему требовалось подтверждение, что интенсивность скептических волн не снизились. Правда, иногда он оглядывался на товарищей. Время от времени в клетках наблюдались дендритические изменения, хотя это были всего-навсего вспомогательные глиальные клетки. Они ветвились во все стороны, словно голые ветви дерева, беря начало в клеточной мембране.
Но даже при теперешних увеличенных размерах корабля дендриты выглядели огромными. Они напоминали стволы деревьев, сужавшиеся кверху. В отличие от твердых хрящевых тканей, они плавно покачивались на волнах, вызванных движением корабля по межклеточной жидкости. Коллагеновые ткани в примыкающем к клетке пространстве попадались значительно реже и благодаря увеличенным размерам корабля были значительно тоньше.
Однажды Дежнев проморгал неясные очертания впереди корабля или не обратил на них внимания, и они на полном ходу напоролись на непонятный предмет. Моррисон чуть было не вылетел из кресла, но для корабля все окончилось благополучно, он не получил повреждений. Оказалось, они впилились в коллагеновую ткань. Та от удара вогнулась, а затем все же оторвалась и, свободно покачиваясь, проплыла мимо них. Моррисон провожал ее взглядом до тех пор, пока она совсем не исчезла из поля зрения.
Баранова тоже наблюдала за происходящим и в конце взглянула на Моррисона:
— Причин для беспокойства нет. Триллионы таких фибр бродят в человеческом мозгу. Одной больше, одной меньше, без разницы. Процесс заживления происходит тоже довольно быстро. Даже в таком большом мозгу, как у Шапирова.
— Мне кажется, — сказал Моррисон, — что, не имея никакого права, мы вторглись в очень хрупкую структуру.
— Разделяю ваше беспокойство, — проговорила Баранова, — но, видите ли, все созданное на Земле в результате биологических и химических процессов едва ли предназначено для вмешательства человека. Тем не менее человек только и делает, что наносит Земле ущерб. И делает это вполне осознанно. Кстати, я хочу пить. А вы?
— Да, я тоже не откажусь, — ответил Моррисон.
— Внизу, справа от вас, в нише есть чашка. Подайте, пожалуйста.
Она налила всем пятерым, сказав:
— Воды много, если кто-то захочет еще, пожалуйста.
Дежнев с презрением глянул на чашку, продолжая следить за контрольными приборами. И недовольно фыркнул:
— Как говаривал мой отец: «Лучшими напитками, проясняющими мозги, можно назвать воду и алкоголь».
— Да уж, Аркадий, — подхватила Баранова, — твой отец наверняка не раз прояснял мозги с помощью алкоголя, но здесь, на корабле, тебе придется обойтись водой.
— Ну что ж, всем нам приходится время от времени терпеть лишения. — Он залпом выпил воду и поморщился: — По-моему, подошло время обеда, но мы вполне можем обойтись без него, хотя все-таки…
Баранова хитро глянула на него.
— Что все-таки? — переспросил Дежнев, — Не повредила бы тарелочка горячего борща со сметанкой?
Баранова продолжала, не обращая внимания на ехидство Дежнева:
— В обход всех правил и запретов я тайно прихватила с собой плитку шоколада — настоящего и высококалорийного.
Калинина отбросила салфетку, которой только что вытерла руки, и изрекла:
— Шоколад портит зубы.
— Не факт, — возразила Баранова, — кроме того, если прополоскать рот водой, налета не останется. Кто желает?
Никто не отказался.
Моррисон с удовольствием взял свой кусочек. Доктор вообще был любителем шоколада и сейчас, стараясь продлить удовольствие, медленно его посасывал. Вкус шоколада внезапно навеял воспоминания о детстве, проведенном на окраине Мюнси.
Шоколад был почти съеден, когда Конев негромко обратился к Моррисону:
— Вы что-нибудь ощутили, когда мы проходили сквозь глиальную клетку?
— Нет, — ответил Моррисон, он действительно ничего не почувствовал. — А вы?
— Мне вдруг послышались слова «зеленые поля».
— М-да… — невольно вырвалось у Моррисона.
Затем они оба замолчали.
— Ну и?.. — нарушил молчание Конев.
Моррисон пожал плечами:
— У каждого человека в голове постоянно находятся какие-то мысли. Иногда какие-то фразы ни с того ни с сего приходят на ум. Ты, возможно, их слышал раньше, но не придал никакого значения. А теперь они всплыли в сознании. Или же это просто слуховые галлюцинации.
— Но это пришло мне в голову, когда я, сконцентрировавшись, уставился на ваш компьютер.
— Вам очень хотелось что-то уловить, и вы что-то услышали. То же самое можно сказать про видение.
— Нет, это было на самом деле.
— Как вы можете это узнать, Юрий? Я никогда не ощущал ничего подобного. Вы думаете, кто-то еще чувствовал то же самое?
— Нет, у них не получится. Они не пытались сосредоточиться на компьютере. И возможно, что ничей мозг, кроме вашего, не способен улавливать импульсы.
— Гадания на кофейной гуще. А что, по-вашему, означает эта фраза?
— «Зеленые поля»? У Шапирова есть домик за городом. И наверное, он вспомнил это место.
— Вполне возможно, что у него в голове возник лишь образ. А вы дополнили образ словами.
Конев нахмурился, помолчал минуту, затем добавил с неприкрытой враждебностью:
— Почему вы сопротивляетесь любой вероятности получения какой-либо информации из мозга?
Моррисон ответил в том же духе:
— Потому что однажды я уже обжегся на так называемом восприятии чужих чувств и мыслей. Теперь дую на воду. Я стал посмешищем, и раскаяние не проходило довольно долго. Так что теперь проявляю осторожность. Образ женщины и двух детей не говорит нам ни о чем. Так же, как и фраза «зеленые поля». Как вы смогли отличить их от своих собственных образов и мыслей? А сейчас, Юрий, что бы мы ни услышали или ни увидели, все это хотя бы косвенно должно соответствовать квантовой теории и теории относительности. Лишь в этом случае мы сможем о чем-то заявить во всеуслышание. Пока этой взаимосвязи нет, никто нам не поверит. Только высмеют. Говорю, исходя из собственного опыта.
— Хорошо, — согласился Конев. — Но если вам удастся уловить нечто существенное, не имеющее непосредственного отношения к нашему проекту, вы умолчите сей факт?
— Почему же? Если я уловлю что-либо, касающееся физики или теории минимизации, я ведь один ничего не смогу понять, самостоятельные попытки лишь заведут меня в тупик. Если нам удастся получить существенный результат, то только благодаря моей компьютерной программе и теории. Почти все лавры достанутся мне. К чему что-то скрывать? Моя личная заинтересованность и честь ученого не позволяют скрытничать. А вы? Как поступите вы?
— Расскажу обо всем. Точно так, как только что это сделал.
— Я не имею в виду фразу «зеленые поля». Это чепуха. Допустим, вы узнаете что-то очень важное, а я нет. Если вам вдруг покажется, что это представляет государственную тайну, как, например, сама теория минимизации? Скажете вы мне что-нибудь? Или побоитесь прогневить ваш великий Центральный координационный комитет?..
Хотя они и говорили шепотом, Баранова уловила последние слова:
— Политиканствуете, джентльмены? — холодно спросила она.
— Мы обсуждаем возможность использования компьютера, Наталья, — отозвался Конев. — Альберт думает, что если я получу какую-нибудь важную информацию из скептических волн Шапирова, то обязательно утаю это от него, мотивируя, что это государственная тайна.
— Вполне возможно, — согласилась Баранова.
— Но нам нужна помощь Альберта, — осторожно сказал Конев. — Это его машина и его программа. Уверен: только он сделает нашу работу более эффективной. Если же он засомневается в нашей честности, мы рискуем остаться ни с чем. Я лично готов сообщать ему любую информацию, которую нам удастся получить, в обмен на то же самое с его стороны.
— Но комитет не одобрит этого, и Альберт это понимает, — не согласилась Баранова.
— Ну и пусть. Мне плевать, — отрезал Конев.
— Я докажу тебе свою преданность, Юрий, — шутливо отозвался Дежнев. — Буду держать рот на замке.
Калинина поддержала Конева:
— Наталья, я тоже думаю, мы должны быть откровенны с Альбертом в обмен на ответную открытость. Он быстрей нас получит интересующую нас информацию. Принцип «услуга — за услугу» более выгоден нам, чем ему. Так ведь, Альберт?
Моррисон кивнул:
— Я думал абсолютно так же и собирался сказать об этом, если бы вы вдруг стали убеждать меня, что политика государства всему причиной.
— Ну и хорошо. Зачем торопить события, — сказала Баранова, пытаясь сгладить ситуацию.
Моррисон продолжал думать о своем, изредка обращая внимание на ситуацию за бортом корабля, когда Дежнев вдруг произнес:
— Впереди другая клетка. До нее один или два километра. Она больше, чем предыдущая. Это нейрон, Юрий?
Конев, отвлекшись от своих дум, внимательно вгляделся в появившиеся очертания:
— Альберт, что говорит ваш компьютер? Это нейрон?
Моррисон помолчал, включаясь.
— Должно быть, да, — ответил он. — Потому что я никогда ранее не получал такого четкого изображения скептических волн…
— Прекрасно, — обрадовался Дежнев. — Дальнейшие действия?..
Калинина сосредоточенно вглядывалась в поверхность клетки:
— Наталья, уменьшаемся до размеров молекулы глюкозы. Аты, Аркадий, осторожно проходишь между дендритами вниз к поверхности клеточного тельца.