— Но я? Я ведь ничего не ощущаю, — нахмурился Дежнев. — Разве это не доказывает обратное?
Моррисон причмокнул губами:
— Видите ли, мозг — сложнейший механизм. Наталья что-то чувствует, вы — нет. Что касается меня, сейчас я тоже ничего не ощущаю. Но, по-видимому, данные скептические волны имеют окраску, подходящую именно к мозгу Натальи, а к нам — нет. По вполне понятным причинам я не могу объяснить вам все сразу. А вы, господин Конев, чувствуете что-нибудь?
— Нет, — недовольно буркнул тот.
— Я почувствовал кое-что, когда мы были в межклеточной жидкости.
Моррисон покачал головой, но ничего не сказал. Конев взорвался:
— Наталья, в конце концов, кроме любопытства есть еще что-либо?
— Нет, Юрий, ничего, — ответила Баранова, — Сейчас нет. Но ты же знаешь Петра Шапирова. Его занимало практически все.
— Я-то знаю. Но что толку? Альберт, в каком направлении мы движемся?
— Вниз по течению, — ответил Моррисон. — Единственное направление, в котором мы можем двигаться.
— Изволите шутить? — разозлился Конев.
— Вовсе нет. Вы спросили, в каком направлении мы движемся. Что еще я мог ответить? Разве что обратиться к компасу.
— Прошу прощения, — слегка угомонился Конев, — В этом месте поток течет в одну сторону. А с другой стороны клетки — в обратную. Это не что иное, как циркуляция. Но первый импульс всегда передается в одном направлении — от дендритов к аксону. Меня интересует, с какой стороны клетки мы находимся. Насколько совпадает направление нашего движения с направлением нервного импульса?
— А что, это важно? — поинтересовался Моррисон.
— Думаю, да. Может ли ваш прибор определить, в каком направлении передвигаются импульсы?
— Конечно. Если посмотреть на график, то легко разглядеть, идут ли импульсы нам навстречу или же мы двигаемся с ними в одном направлении.
— Ну и что?
— Наше движение совпадает.
— Прекрасно. Нам повезло. Таким образом, мы двигаемся по направлению к аксону.
— Похоже на то…
— И в чем соль? — послышался голос Барановой.
Конев принялся раздраженно объяснять:
— Скептические волны движутся вдоль поверхности клетки. Клетка здесь широкая и относительно большая. Скептические волны рассеиваются по поверхности значительных размеров, соответственно, снижая свою интенсивность. Приближаясь к аксону, поверхность клетки сужается. Аксон представляет собой длинный отросток, он по сравнению с клеткой очень узок. Когда волны проходят по эдакой узкой трубке, они концентрируются в одной точке, становясь более ощутимыми. Кроме того, аксон покрыт толстым миелиновым слоем, не пропускающим энергию волн наружу. Это способствует сохранению внутри аксона.
— Значит, наиболее эффективные результаты легче получить, находясь в аксоне?
— Если ты почувствовала любопытство уже сейчас, то внутри аксона восприятие обострится. И вполне возможно, ты узнаешь, чем же вызвано любопытство Шапирова, каков предмет его интереса.
— Может оказаться, что для нас это вряд ли будет иметь особое значение, — задумчиво произнес Моррисон. — Может, он просто пытается понять, почему его так скрутило?
— Нет, — категорично заявил Конев, — его не может интересовать такая чепуха. Вы не знаете Шапирова.
Моррисон согласился:
— Да, действительно, я не был с ним близко знаком.
— Все свободное время, не занятое сном, он посвящал изучению процесса минимизации, — продолжил Конев. — Не удивлюсь, если и сны тоже. В течение последнего времени, вплоть до несчастного случая, все его помыслы касались исключительно связи между квантовой теорией и теорией относительности. Он рассуждал, как стабилизировать и обезопасить процессы минимизации и деминимизации.
— В таком случае, — вставил Моррисон, — почему он не намекнул на новые достижения?
— Ребячливость. Мы были в курсе темы его исследований, но насколько успешны поиски и в каком направлении они ведутся — не знали никогда. Он предпочитал молчать, пока работа не получит завершения. Ты же знаешь, Наталья, как он обожал подобные спектакли. Вспомни окончание исследования по самой минимизации. Когда он наконец написал работу…
Моррисон, как бы между прочим, поинтересовался:
— Она была опубликована?
Конев презрительно хмыкнул:
— Нет, не была. Вышла ограниченным тиражом, лишь для тех, кому это положено знать по долгу службы. Для вас она под семью замками.
— Прекрати наносить оскорбления Альберту, — не выдержала Баранова. — Он член экипажа и наш почетный гость. Что за придурь видеть везде шпионов.
— Как прикажете, товарищ начальник, — процедил Конев. — И тем не менее единственная занимавшая разум Шапирова идея, даже Наталья в курсе, — соотношение теории кванта и теории относительности. Если нам удастся получить любые обрывки информации об этом, сразу появится точка отсчета.
— И ты считаешь, реально отыскать в аксоне эту информацию?
— Да, уверен в этом. — Конев сжал кулаки, словно готовился силой доказывать свою правоту.
Моррисон глазел по сторонам. Лично он ни в чем уверен не был. Ему вообще показалось, что корабль теперь движется в обратном направлении. Он постарался скрыть свои мысли, но его так же, как и Конева, охватило страшное волнение.
Впереди виднелись неясные очертания каких-то объектов, их течением проносило мимо корабля, и они тут же исчезали из виду. Что это было? Рибосомы? Аппарат Гольджи? Фибриллы или нечто другое? Моррисон не мог определить. Если вести наблюдения, будучи размером с молекулу, то все покажется неузнаваемым, какие бы ясные очертания оно ни имело и каким бы знакомым ни казалось.
Эти непонятные объекты бороздили неведомые просторы, и Моррисону, как он ни старался, никак не удавалось охарактеризовать объект, который в данный момент подвергался его пристальному изучению и выглядел на мониторе в виде привычной картинки. Больше всего на свете ему хотелось сейчас узнать, есть ли там, куда не достигает прожектор корабля, основа клетки — ее ядро. Разве можно, зная, что оно где-то под самым носом, так никогда его и не увидеть! Он попытался сосредоточиться на том, что происходило за стенами корабля. Ему казалось, что клетка на девяносто восемь процентов состоит из молекулы воды, что и поспособствовало их превращению в частицу данного организма. Но полной уверенности не было. Вдали, сколько ни напрягай зрение, ничего не увидишь, лишь слабые мерцания. Вероятно, фотоны, отражаемые поверхностью молекул, возвращались обратно к кораблю.
От созерцаний и размышлений доктора оторвала Софья. Девушка склонилась над ним, ее волосы коснулись его лица, и снова он ощутил чудный аромат, который не мог оставить его равнодушным.
— Это какой-то кошмар, Альберт, — шепнула она.
Идиллию нарушила правда жизни. Моррисон вдруг почувствовал неприятный запах из ее рта и невольно отпрянул.
Софья смутилась и, потупив глаза, тут же прикрыла рот ладошкой, виновато пробормотав:
— Извините.
Моррисон улыбнулся:
— Да что вы, право слово. Я и сам благоухаю отнюдь не розовыми лепестками. Отсутствие еды и постоянное напряжение. Все, что нам нужно, — это глоток воды… Наталья, — окликнул он Баранову.
Все выпили по глотку воды и ощутили прилив бодрости.
Калинина с мягкой улыбкой протянула Моррисону маленький беленький шарик:
— Хотите мятное драже?
Моррисон взял его:
— Оно и в самом деле мятное?
Софья снова повторила:
— Это ужасно, Альберт.
— Что ужасно, Софья?
— Как можно позволить себе проплыть через клетку, не изучив ее детально?
— Увы, перед нами стоит другая задача.
— А если пройдет еще много-много лет, прежде чем кто-либо другой снова проникнет в клетку? Или мы окажемся первыми и последними побывавшими здесь людьми. И тогда, узнав, что мы так и не удосужились изучить клетку, нас по праву окрестят варварами.
Калинина перешла на шепот, ее дыхание приятно щекотало ухо профессора.
Неужели чувство опасности так притупилось, что он спокойно воспринимал тот риск, которому они подвергались, разгуливая по краю бездны, под дамокловым мечом деминимизации? Он, вместо того чтобы страшиться за свою судьбу, спокойно наслаждался обществом красивой девушки. Естественно, подумалось Моррисону, так и должно быть. Прекрасные дамы во все времена спасали от самых мрачных предчувствий и упадничества.
Он отчетливо вспомнил образ счастливой, улыбающейся, красивой девушки, возникший в его воображении. Но образ ведь был не его; та мысль внезапно пришла из ниоткуда. Теперь она снова явилась к нему и наполнила сердце теплотой. У Моррисона вдруг возникло острое желание поцеловать Софью. Просто легонько дотронуться губами до ее щеки, но он поборол себя. Он побоялся выглядеть совершенным идиотом и поэтому лишь тихо сказал:
— Люди будущего поймут, что у нас не было выбора.
— Конечно, — улыбнулась Софья, кинув быстрый взгляд на Конева, который старался казаться невозмутимым, когда девушка высказывала свое мнение.
Она повернулась к своему компьютеру, переключила его на текстовый редактор и быстро набрала: «Юрий — фанатик, он пожертвует всем ради идеи. Улавливать мысли на расстоянии практически невозможно, но он попытается доказать обратное». Затем она стерла сообщение и набрала следующее: «Он пожертвует нами». И все снова стерла.
Вместо «нами» читай — «мной», с грустью подумал Моррисон. Он с тревогой глянул на монитор своего компьютера, и ему показалось, что кривая активности мозга Шапирова стала более интенсивной. Он вгляделся в экран, пытаясь понять, как близко они подобрались к аксону и где теперь находятся, но безуспешно. Тогда он отключил излучение и перевел компьютер в текстовой режим, а затем набрал фразу: «Нет. Он готовит на заклание себя».
Калинина нервно напечатала: «Такие люди, как он, никогда не становятся жертвами самих себя».
Моррисон с тоской вспомнил бывшую жену, дочерей, неспособность убедительно доказать собственную позицию и невозможность отказаться от нее. «Я думаю, каждый из нас прежде всего жертва самого себя», — написал он. Затем быстро переключил компьютер на режим приема волн.