У него перехватило дыхание. Волны на экране показывали высокую интенсивность, и это несмотря на небольшую мощность излучения.
Он открыл было рот, спеша прокомментировать увиденное, но его опередил Дежнев:
— Клеточная мембрана поворачивает в сторону, мы следуем за ней.
«Вот и объяснение, — с интересом подумал Моррисон, — Клетка сужается по направлению к аксону, и скептические волны становятся концентрированнее. Прибор, отфильтровывая лишние синусоиды, начнет распространять скептические волны внутрь корабля. Что в итоге мы получим?»
— И что же? — самодовольно произнес Конев. — Альберт, пора врубать свой агрегат на полную катушку. Надеюсь, мы получим хотя бы ответ или намек на него.
— Я уже заждалась, — послышался голос Барановой.
— Запасись терпением, — сказал Дежнев, — Как говорил мой отец: «Чем сложнее докопаться до сути вещей, тем интереснее она окажется».
Моррисон отметил нервное напряжение Конева. Юрия почти трясло в предвкушении триумфа, однако сам доктор не разделял этих треволнений.
Моррисон осмотрелся. Они находились в аксоне, сносимые потоком внутриклеточной жидкости. Как уже упоминалось, в реальном мире аксон был необычайно тонким отростком, теперь же его ширина равнялась сотне километров. Что же касается длины, то он оказался длиннее клетки. Путешествие от одного конца аксона к другому вполне могло приравниваться к полету на Луну и обратно. С другой стороны, благодаря миниатюризации их скорость теперь приближалась к скорости света. Однако они не могли прочувствовать это на себе. Корабль продвигался вместе с течением жидкостей в теле, и на его пути теперь попадалось гораздо меньше макромолекул, чем в самой клетке. Если нечто и вставало на пути, то оно двигалось с огромной скоростью, не давая разобраться в ситуации.
После безуспешных наблюдений все стали следить за экраном. Скептические волны становились интенсивнее. Кроме того, с увеличением помех затруднилось их выделение. Из-за сильной вибрации на экране снова нарисовалась кривая зубчатой формы. Поэтому не удавалось получить всю информацию в деталях. Возникла необходимость включить волновой фильтр.
Конев отстегнул ремень безопасности и благоговейно склонился над экраном.
— Никогда не видел ничего подобного, — выдохнул он.
— Не вы один, — отозвался Моррисон, — а ведь я изучаю скептические волны вот уже двадцать лет.
— Следовательно, я был прав насчет аксона?
— Возможно, Юрий. Но заметьте, частицы сконцентрировались в одном месте.
— И что это значит?
Моррисон беспомощно развел руками:
— Понятия не имею. Поскольку ни разу не сталкивался с таким явлением.
— Нет-нет, — нетерпеливо прервал его Конев. — Вы уткнулись носом в экран, а я все думал об индукции. Наш мозг — самый настоящий рецептор, так же как и ваша программа. Вы сейчас что-нибудь чувствуете? Воспринимаете образы? Слова?
— Ничего, — ответил Моррисон.
— Но это невозможно!
— А разве вы что-то улавливаете?
— Это ваша программа. Как я уже говорил, она настроена на ваше восприятие.
— Но и у вас уже возникали видения!
Тут в разговор вмешался Дежнев:
— Между прочим, мой отец говорил: «Если хочешь быть услышанным, научись слушать».
Баранова согласилась:
— Дежнев-старший был прав.
Конев тяжело вздохнул и примирительно произнес:
— Ну что ж, давайте вернемся к делу.
На корабле воцарилась напряженная тишина. Немного спустя послышался робкий голос Калининой:
— Нет времени.
— Почему нет времени, Софья? — поинтересовалась Баранова.
— Это просто фраза: «Нет времени».
— Ты хочешь сказать, синтезировала эту фразу из скептических волн Шапирова?
— Не знаю, А это возможно?
В разговор вступила Баранова:
— Послушайте, минуту назад у меня была та же самая мысль. Мне пришло в голову, что лучший способ решить нашу проблему — это исследовать записанные с экрана скептические волны и ждать результатов. Вполне возможно, сама структура останется прежней, но какие-то изменения в ней произойдут. И вот тогда я подумала, что нам придется очень долго ждать и что у нас для этого нет времени.
— Другими словами, — сказал Моррисон, — вы подумали: «Нет времени».
— Да, — подтвердила Баранова, — но это моя собственная мысль.
— Откуда вы знаете? — спросил Моррисон.
— Я знаю свои собственные мысли.
— Вы также знаете собственные сны, но порой сны базируются на посторонних, чужеродных фактах. Допустим, вы уловили мысль: нет времени. Но без привычки читать мысли на расстоянии выстраиваете логическую цепочку: вам кажется, что это была ваша собственная мысль.
— Может, и так, но как отличить одно от другого?
— Не знаю. У Софьи возникла та же самая фраза; не думала ли она сама о чем-нибудь таком, из-за чего ей в голову пришла эта фраза?
— Нет, я старалась вообще не думать, — ответила Калинина, — она возникла сама собой.
— Что касается меня, я ничего не почувствовал, — сказал Моррисон. — А вы, Юрий?
Конев определенно расстроился:
— Нет, абсолютно ничего.
— В любом случае, — задумчиво продолжал Моррисон, — это еще ничего не значит. Такая мысль могла возникнуть в голове Натальи, логично вытекая из предыдущих, не имея при этом абсолютно никакого значения. Но даже если она пришла к нам от Шапирова, то толку от нее нам никакого.
— Может быть, — произнес Конев, — а может, и нет. Вся его жизнь и ум всегда были связаны с проблемами минимизации. Обычно ни о чем другом он не думал.
— Вы постоянно твердите об этом, — возразил Моррисон, — но на самом деле это ерунда. Никто не может жить, думая о чем-то одном. Даже влюбленный Ромео не думал все время о Джульетте. Вы же не влезали в шкуру Шапирова, чтобы ручаться за его мысли.
— Тем не менее все, что говорит и думает Шапиров, для нас важно.
— Может быть, он пытался и дальше развить теорию минимизации, но вдруг осознал, что у него нет времени? — не унимался Моррисон.
Конев отрицательно мотнул головой, скорее всего он гнал от себя невеселые мысли:
— А если Шапирову пришло в голову, что любая минимизация, при которой увеличение скорости света происходит пропорционально уменьшению постоянной Планка, способна производить мгновенные изменения? В результате скорость света значительно увеличивается, так же как скорость невесомого, или почти невесомого, объекта, причем во много раз. Таким образом, ему практически удалось оторваться от понятия «время», и поэтому он мог с гордостью себе сказать: «Нет времени».
— Притянуто за уши, — хмыкнула Баранова.
— Конечно, — согласился Конев, — но есть над чем подумать. Мы должны записывать любые впечатления, независимо от того, имеют они значение или нет.
— Я и так намерена этим заняться вплотную, — ответила Баранова. — Помолчим. Удастся ли нам уловить что-нибудь еще?
Моррисон старался изо всех сил, сдвинув у переносицы брови. Вдруг раздался шепот Конева:
— Мне послышалось следующее: «Пи умножить на с равняется m разделить на s…»
Моррисон согласился:
— И я тоже слышал, но мне кажется, последним было m умножить на с.
— Нет, — твердо возразил Конев. — Попробуйте еще…
Моррисон снова сконцентрировался и потом в замешательстве произнес:
— Да, вы правы: пи умножить на с равно m, деленному на s. И что это означает?
— А кто знает. Как бы там ни было, если это мысли Шапирова, то они обязательно что-то значат. Можем предположить, что пи — это частота излучения, с — скорость света, a m/s — стандартная масса, то есть масса покоя в нормальных условиях. В свете…
Баранова предостерегающе подняла руку. Конев тут же остановился. Смутившись, он оборвал сам себя на полуслове.
Моррисон ехидно усмехнулся:
— Запретная тема?
Продолжить препирательства им помешал обиженный голос Дежнева:
— Интересно, вы там слышите какие-то формулы, а я вообще ничего не чувствую! Что я, не ученый, по-вашему, или глухой пень?
— Уверяю тебя, способность слышать совершенно не зависит от профессиональной принадлежности, — успокоил его Моррисон. — Мозг каждого уникален. Вполне возможно, он и различается по такому же принципу, как группы крови. Твой мозг, возможно, совершенно не такой, как у Шапирова. И поэтому между вами не возникает плоскости пересечения.
— Только у меня?
— Нет, что ты. Ты же заметил, Софья и Наталья услышали одну и ту же фразу, а мы с Юрием остались ни с чем. И наоборот.
— Двое мужчин и две женщины, — проворчал Дежнев. — А кто же я тогда?
— Мы теряем время, — нетерпеливо махнул рукой Конев. — Нечего зацикливаться на мелочах. Нам предстоит многое услышать, а времени очень мало. Если ты постараешься сосредоточиться, Аркадий, то, возможно, тоже что-нибудь почувствуешь.
И снова установилась мертвая тишина. Время от времени ее нарушали краткие реплики о только что услышанном слове или появившемся образе. Вклад Дежнева в общую копилку по-прежнему был сомнительный:
— Я ощущаю чувство голода, но, вполне возможно, оно мое собственное.
— Несомненно, — раздраженно глянула на него Баранова. — Утешайся мыслью, Аркадий, что, вернувшись, ты получишь по нескольку порций каждого блюда.
Дежневу такая перспектива показалась радужной, и он утих.
— Итак, пока мы не наткнулись на что-то более или менее существенное или необычное, я еще раз заявляю: даже у Шапирова большинство мыслей связано с обыденной жизнью, — сказал Моррисон.
— И тем не менее, — проворчал Конев, — продолжаем слушать.
— И как долго?
— До конца аксона. До самого конца.
— А потом? Направимся в синапс или вернемся обратно?
— Рискнем подойти к синапсу как можно ближе. Вплотную приблизимся к соседней клетке и начнем улавливать скептические волны. Тогда, в критическом месте передачи импульса, работать станет еще легче.
— Да, конечно, Юрий, но ты не капитан, — возразил Дежнев. — Наталья, солнышко, ты меня поддерживаешь?