Глаза Калининой оставались закрытыми, грудь тяжело вздымалась. Она неподвижно откинулась в кресле, будто силы покинули ее, желая хотя бы несколько секунд понаслаждаться покоем и жизнью. Затем она тихо произнесла:
— Не уверена…
— Но что-то ты сделала.
— Не могла же я просто ждать смерти. Я превратила корабль в копию молекулы Д-глюкозы, в надежде, что клетка адекватно отреагирует и вступит во взаимодействие с молекулой АТФ-аденозинтрифосфата. При этом накапливалась фосфатная группа и энергия. Энергия должна была пойти на усиление поля минимизации. Затем я нейтрализовала корабль, и фосфатная группа уменьшилась. И снова Д-глюкоза, и снова приход энергии, снова нейтрализация, и так далее, и так далее… — Она тяжело вздохнула… — Снова и снова. Я так спешила, что вслепую нажимала на клавиши. Но, выходит, идея сработала. Корабль получил достаточно энергии, чтобы стабилизировать поле.
— Как же это тебе пришло в голову? — спросила Баранова, с немым восхищением посматривая на девушку. — Я никогда и не слышала, что это может…
— Я тоже, — ответила Калинина. — Просто сегодня утром, еще до того, как мы ступили на корабль, я задумалась, что делать, если начнется спонтанная деминимизация. Нам потребуется энергия, но если системы корабля не справятся, сможет ли сама клетка обеспечить нас энергией? Если да, то только с помощью АТФ. Я не знала, сработает ли этот принцип. Пришлось расходовать энергию корабля. Я понимала, что энергии, полученной из АТФ, может не хватить или же она не поможет противостоять деминимизации. Шла на огромный риск.
Дежнев тихо произнес:
— Как сказал бы мой отец-старик: «Кто не рискует, тот не пьет шампанского». — Его голос окреп: — Спасибо тебе, маленькая Софья. Моя жизнь в твоих руках. Я отдам ее тебе в вечное пользование. Больше того, женюсь на тебе, если ты не против.
— Аркаша, ты настоящий рыцарь, — улыбнулась Калинина, — но о женитьбе я тебя не попрошу. А вот жизнь… в случае необходимости этого будет вполне достаточно.
Баранова, придя в себя, сказала:
— Я обязательно опишу это в отчете. Твой ум и быстрота реакции спасли команду.
Моррисон все еще не мог произнести ни слова. Его хватило лишь на то, чтобы молча взять ее руку, поднести к губам и поцеловать. Затем, решительно откашлявшись, со всей нежностью, на которую был способен, доктор торжественно произнес:
— Спасибо, Софья…
Она смутилась, но убрала руку не сразу.
— Могло и не получиться. Я не думала, что это возможно.
— Если бы не получилось, мы бы здесь не сидели, — сказал Дежнев.
Только Конев хранил молчание, набычившись в своем углу, и Моррисон повернулся к нему. Юрий, как и всегда, сидел очень прямо, отвернувшись от них. Внезапно окрепшим голосом, с еле сдерживаемым гневом, Моррисон произнес:
— Что скажешь, Юрий?
Конев бросил на него взгляд через плечо и ответил:
— Ничего.
— Ничего?!
— Софья спасла экспедицию. Да, удачно выполнила свою работу.
— Свою работу? Это больше, чем ее работа! — Моррисон резко наклонился и схватил Конева за плечо. — Она спасла всех нас. Если ты все еще жив, то только благодаря ей. По крайней мере, мог бы ее лично поблагодарить.
— Я буду делать только то, что сам посчитаю нужным, — прошипел Конев, дернув плечом и освободившись от руки Моррисона. Но доктор не успокоился.
— Эгоист, варвар, — прохрипел он. — Ведь ты же любишь ее, но не можешь выдавить из себя ни одного доброго слова, подонок!
Конев подскочил, и они неловко затоптались на своих местах, пытаясь достать друг друга кулаками. Им мешали пристегнутые ремни и невесомость.
— Не бей его! — закричала Калинина.
«Он никогда не ударит меня», — подумал Моррисон, пыхтя и отдуваясь. Последний раз он дрался лет в шестнадцать, и с тех пор его техника боя отнюдь не улучшилась.
Внезапно резкий голос Барановой расставил все по местам:
— Прекратите! Оба! — Они остановились. Баранова продолжала: — Альберт, вы здесь не для того, чтобы затевать мордобой. А тебе, Юрий, ни к чему выглядеть грубияном. У тебя это в крови. Если ты не желаешь признать…
С заметным усилием Софья произнесла:
— Я не прошу ничьей благодарности, ничьей.
— Благодарности?! — с гневом воскликнул Конев, — Перед тем как началась деминимизация, я пытался заставить этого трусливого америкашку поблагодарить нас за его спасение. Мне не нужны были его слова. Здесь не версальские нравы. Нечего приседать и кланяться. Я хотел, чтобы он делом доказал свою благодарность. Но этот гад отказался. И после этого меня будут учить, как и когда говорить спасибо?
Моррисон ответил:
— Я уже сказал, что не сделаю этого, и повторяю это сейчас.
Вмешался Дежнев:
— Мы ведем пустой разговор. Расходуем энергию, словно водку на свадьбе. Из-за поисков и деминимизации у нас осталось ее точнехонько на проведение контролируемой деминимизации. Мы должны выбираться отсюда.
Конев ответил:
— Чтобы провести там пару минут, не нужно много энергии. После уходим.
Конев и Моррисон злобно уставились друг на друга, и тут Дежнев произнес совершенно безжизненным голосом:
— Мой старый бедный отец говаривал: «Самая страшная фраза в русском языке “Это странно”».
Конев сердито набросился на него:
— Заткнись, Аркадий.
Дежнев тихо ответил:
— Я упомянул это лишь потому, что обнаружил одну странность.
Баранова отбросила волосы со лба — как заметил Моррисон, они блестели от пота — и спросила:
— Что странно, Аркадий? Говори прямо.
— Скорость молекулярного движения уменьшается.
После непродолжительной паузы Баранова спросила:
— С чего ты взял?
Дежнев устало взглянул на нее:
— Наташа, дорогая, если бы ты сидела на моем месте, то знала бы, что существуют волокна, пересекающие клетку…
— Цитоскелетон, — вставил Моррисон.
— Спасибо, Альберт, дорогой, — продолжил Дежнев с изящным взмахом руки, — Мой отец любил говорить: «Гораздо важнее знать суть явления, чем его название». Итак, это, как его там, не задерживает ни внутриклеточный поток, ни корабль, но я вижу, как оно вспыхивает позади. Так вот, оно вспыхивает все реже и реже. Когда волокна не двигаются — мы замедляем ход. Если я не делаю ничего, чтобы идти медленнее, выходит, что внутриклеточный поток останавливается. Таково мое логическое умозаключение, Альберт.
Калинина, потрясенная, сказала тихим голосом:
— Думаю, мы повредили клетку.
Моррисон заметил:
— Одной клеткой больше, одной меньше, это не причинит вреда Шапирову, особенно в его состоянии. Не удивлюсь, если клетка погибнет. В конце концов, корабль мчался за мной на огромной скорости, вибрация была очень сильной, это могло повредить клетку.
Конев нахмурился:
— Это сумасшествие. Мы же размером с молекулу! Неужели вы считаете, что мы чем-то могли повредить клетку?
— Ни к чему углубляться в обоснования, Юрий. Это факт. Внутриклеточный поток останавливается, и это ненормально.
— Прежде всего это лишь мнение Аркадия, — сказал Конев, — а он не невролог…
— А что, глаза есть только у неврологов? — с жаром воскликнул Дежнев.
Конев бросил быстрый взгляд на Дежнева и продолжил:
— Кроме того, мы не знаем, что является нормальным для живой клетки мозга на данном уровне наблюдений. В потоке могут быть свои вспышки и затишья, вполне возможно, перед нами временное явление.
— Факт заключается в том, что мы больше не можем использовать эту клетку, а у нас не хватает энергии, чтобы найти другую.
Конев скрипнул зубами:
— Все-таки что-то мы должны сделать. Мы не можем сдаться.
Моррисон обратился к Барановой:
— Наталья, принимайте решение. Есть ли смысл в дальнейшем исследовании этой клетки? Нужно ли искать другую?
Баранова в задумчивости покачала головой.
Все повернулись к ней, и Конев, воспользовавшись ситуацией, схватил Моррисона за плечо и притянул его к себе. Его глаза потемнели от гнева. Он прошептал:
— С чего вы взяли, что я влюблен в нее… — Он кивнул в сторону Калининой. — Что дает вам право так думать? Отвечайте.
Моррисон равнодушно взглянул на него.
В этот момент Баранова тихо заговорила, игнорируя вопрос Моррисона:
— Аркадий, что ты делаешь?
Дежнев, склонившийся над пультом управления, поднял голову:
— Восстанавливаю связь.
— Разве я отдавала приказ?
— Мне велела необходимость.
Конев вмешался:
— Тебе не приходило в голову, что мы не сможем управлять кораблем?
Дежнев хмыкнул и с мрачной иронией спросил:
— А тебе не приходило в голову, что никакого управления кораблем может больше не потребоваться?
Баранова терпеливо выясняла:
— Какая необходимость заставила тебя?
Дежнев ответил:
— Я думаю, дело не в одной клетке. Температура вокруг нас падает. Медленно.
Конев насмешливо улыбнулся:
— По твоим измерениям?
— Нет. По измерениям корабля. По фону инфракрасного излучения.
— Это ни о чем не говорит. Уровень излучения постоянно меняется. Колебания могут взлетать вверх и падать вниз, словно лодка, попавшая в тайфун, ниже и ниже. — Его рука опускалась в подтверждение слов.
— Но почему температура падает? — воскликнула Баранова.
Моррисон мрачно улыбнулся:
— Продолжайте, Наталья. Я думаю, вы знаете почему. И Юрий знает почему. Аркадий тоже догадывается. Эта необходимость и заставила его восстанавливать связь.
В салоне повисло неловкое молчание, раздавались лишь невнятные ругательства Дежнева, сражавшегося с системой связи корабля.
Моррисон оглянулся. Теперь, когда освещение восстановилось, он увидел ставшее уже привычным тусклое мерцание молекул, путешествующих бок о бок с ними. Только после слов Дежнева он обратил внимание на редкие отблески света вдоль линии, которая скользила прямо перед ними и с высокой скоростью исчезала над или под кораблем.
Несомненно, перед ними были очень тонкие коллагеновые волокна, сохраняющие форму нерегулярного нейрона и предохраняющие его от сворачивания в грубое сферическое образование под воздействием натяжения поверхности. Если бы доктор был повнимательнее, то заметил бы это и раньше. Ему впервые пришло в голову, что Дежнев, как пилот, должен был следить за всем, и в непредсказуемой ситуации, в которой оказался корабль, у Дежнева нет ни опытного советчика, ни инструкций, ни опыта, чтобы с достоинством сразу же разрешить проблему. Вне всяких сомнений, Дежневу приходилось тяжелее, чем всем остальным. Но в силу характера бессменного мичмана все, да и Моррисон тоже, относились к нему как к самому незначительному из членов экипажа.