— Эрих, — укоризненно заметил приятель, — ты же знаешь, его высокопреосвященство не любит собак!
— И я роюсь в бумагах, — не останавливался Шлезке, — и что я нахожу стоящего? Ни-че-го! Быть может, его преосвященству нужен документ о том, что один из его предшественников епископ баварский Экзестакрустиан был крещеным евреем?
— Не нужен! — сказал приятель.
— Или бумага, свидетельствующая, что пала Григорий IX в 1613 году провел в Касселе три дня? А мало ли где черт мог носить папу Григория IX!
— Папу не мог носить черт, — меланхолически заметил приятель.
— Или бредовое донесение пробста кассельского монастыря о том, что в 1528 году какой-то монах Кроллициас превратился в металл? Мне самому интересно, был этот пробст просто мошенник или к тому же еще и дурак! Так вот, эти бумаги я дам его высокопреосвященству!
— Б-б-брось, — советовал приятель, — м-м-м-мошенником больше, м-м-мошенником м-м-меньше…
— Ибо что сделает мне епископ за такой улов? Его преосвященство оторвет мне голову! Ну и собачья судьба!
Владелец пивной “Пена над кружкой” Отто Брунцлау был целеустремленным человеком. Двенадцать лет — двенадцать лет! — ежедневно по утрам он учил Хромого Вилли своей любимой песне “Ах, майн либер Августин”. К 1960 году Вилли — облезлый и блеклый попугай, прозванный Хромым, потому что он действительно был им, — научился извлекать С полдюжины гортанных звуков, в которых подобие известной народной песни можно было уловить только с помощью буйной фантазии.
Так вот, когда однажды Вилли, проснувшись поутру, заорал сам, без обычных льстивых уговоров и шантажа конопляным семенем: “Либррр Аггг…”, Отто решил, что курс обучения закончен и можно пожинать плоды своего труда.
Во-первых, он назовет теперь свою пивную “Пенье попугая”. Это вам не какая-то “Пена”, которую выдумал дедушка, старый Герман Брунцлау. А покойный, как известно, не страдал избытком воображения. Во-вторых, представляете себе, сколько народу хлынет в его, Отто Брунцлау, пивную, чтобы посмотреть “а диковинную птицу? Отто Брунцлау тонко понимал, что такое реклама!
Согласитесь, что все это было достаточным основанием для того, чтобы откопать бочку бамергского пива, которую Отто зарыл пять лет назад на своем дворе. Зачем зарыл? Ведь кто понимает в пиве толк, тот не станет пить ганноверское пиво холодным, а бременское теплым, тот не будет сдувать пену с кружки темного баварского и уж, конечно, близко не подойдет к бочонку бамергского, если не будет уверен, что он пролежал в земле не меньше трех дет, но и не больше семи.
Вот почему июльским утром 1960 года Отто Брунцлау, прихватив заступ, отправился на задний двор, где был зарыт заветный бочонок. Отмерив на глаз пять метров от стены разрушенного гаража, Отто начал копать. Минут десять он усердно ковырял почву. Уже образовалась порядочная яма, но бочонка все не было. Брунцлау совсем было приуныл, решив, что ошибся, но тут инструмент явственно обо что-то звякнул.
— Есть, вот он, — обрадовался Отто, — за обруч зацепился!
Но отлетевший кусок глинистой почвы обнажил что-то блестящее тусклым серебряным блеском. Отто по-заячьи вскрикнул и закрыл голову руками, ожидая, когда раздастся взрыв. Но все было тихо.
— Ма-а-арта, — жалобно закричал Брунцлау своей жене, — Марта! Надо сообщить в полицейское управление, здесь лежит снаряд!
Конечно же, после этого заявления из кухни вылетела ’Марта и недоуменно уставилась на мужа.
— Марта, — прошептал тот, пораженный внезапной мыслью, — это не снаряд… Я, кажется, нашел клад.
Спустя несколько минут перепачкавшиеся и взмокшие супруги отчистили от глины порядочную часть находки. Еще несколько лихорадочных гребков — и перед ними ясно обозначилось человеческое ухо.
Они нашли скульптуру! Из серебра! Из платины!
Сто тысяч!!! Миллион марок. Уфф…
Скоро в вырытой яме показалась голова скульптуры. Отто, обрывая пуговицы, стянул с себя вязаный жилет и обтер драгоценную находку. После первых же мазков лицо скульптуры засияло уверенным тусклым блеском. Отто взглянул на него и застыл в недоумении. На него, прищурив один глаз и страдальчески сморщив рот, смотрела до ужаса странная физиономия.
Владелец пивной “Пена над кружкой” был не искушен в искусстве. Но того, что он увидел, оказалось вполне достаточно, чтобы понять: ЭТО изображение не человека, ЭТО изваяние покойника.
Часы на ратуше хрипло пробили двенадцать ударов. Это вывело Отто из состояния оцепенение.
— Зарыть, немедленно зарыть, а то отберут, — зашептал он Марте.
— Угу, — согласилась практичная Марта и, подавляя непонятный страх, сдавленным шепотом предложила: — Ночью отроем всю, потом вывезем в Гамбург и продадим американцам.
— Герр Брунцлау! — послышался внезапно дребезжащий тенорок. — Герр Брунцлау! Что я делаю? Я ищу вас и что я думаю? Я думаю, почему вас нет на месте. И может ли это не удивлять? Нет, это не может не…
— Иди скорее, — шепнул Отто Марте, — это Шлезке…
Эрих Шлезке, который последние сорок лет, за исключением воскресных дней и религиозных праздников, заходил в “Пену над кружкой” в полдень, когда ратуша закрывалась на полуденный фрюштюк, был очень удивлен, не застав за стойкой никого.
— Но могу ли я уйти, не выпив пива? — недоумевал он, стоя в пустом зале. — Нет, я не могу уйти, не выпив пива. Так как что в человеке самое главное? Самое главное в человеке — это его привычки. А раз так, то могу я… О! — поразился Шлезке, увидев входящую Марту. — Госпожа Брунцлау! Почему я удивляюсь? Потому что я вижу вас в таком пыльном виде. А может ли это представляться естественным? Нет, это не может представляться естественным. Но что я хочу сделать, прежде чем выпить свою кружку? Я хочу повидать герра Брунцлау. А зачем я хочу повидать герра Брунцлау? А затем, чтобы сообщить ему, что его прошение об уменьшении налога передано самому начальнику… Впрочем, я скажу ему это сам. Где же repp Брунцлау, во дворе?
И, проскользнув мимо опешившей и растерявшейся от обилия впечатлений сегодняшнего дня Марты, Эрих Шлезке вышел во двор пивной.
Спустя два часа Шлезке и Брунцлау с довольным видом удачливых искателей кладов осматривали полностью извлеченную из земли статую.
— А почему вы должны меня слушаться? — не умолкая, говорил Шлезке. — А потому, что я старинный друг семьи Брунидау. Когда я распивал пиво с покойным ныне Брунцлау? С покойным ныне Германом Брунцлау я распивал пиво, когда вас, Отто, еще не было на свете. Но что меня сейчас интересует? Меня интересует совсем не пиво. И даже не служба, на которую я сегодня не вернусь. Меня интересует, почему этот монах, которого мы сейчас, вытащили, почему он так странно выглядит?
— Может, разбить и продать по частям? — мрачно предложил Брунцлау.
— О-о-о-о! — застонал Шлезке. — Что делали бы вы, если бы я не был старинным другом вашей семьи и если бы я не пришел сегодня пить пиво? Вы бы кончили свои дни в нищете и оскудении! Но меня интересует совсем не нищета. Меня интересует, что напоминает мне этот металлический монах? Но, может быть, вы, Отто, помните, где я читал про превратившегося в металл монаха?
— Про монаха, который превратился в металл? — переспросил Брунцлау. — Может быть, герр Шлезке до моей пивной заходит в какую-нибудь другую?
— А-а-а-а! — выдохнул внезапно Шлезке. — Я вспомнил!! Так это было правдой! Майн готт, это было правдой!
— А теперь вашему преосвященству угодно будет послушать, что сообщается в газетах?
— Угу, — буркнул епископ баварский и добавил, недовольно сморщившись: — Заберите от меня этот кофе и дайте лучше содовой,
— Начинать с “Баварише рундшау”? — осведомился секретарь, монсеньор Штир.
— Как хотите.
— “Нью-Йорк, 16 июня. По сообщению агентства Ассошиэйтед Пресс, переговоры о запрещении атомного…
— Пропустить, — сказал епископ.
— “В Южном Вьетнаме сохраняется напряженное положение. Правительство спешно призвало в армию…”
— Дальше!
Секретарь перевернул газетную страницу и начал читать новую статью:
— “Экспансия международного коммунизма по планете…”
— Не надо!
Прошелестело еще несколько страниц.
— “После премьеры фильма “Тсс, джентльмены” несравненная Лилиан Раббат стала самой популярной звездой сезона. Вчера в клубе Сторонников крайних мер состоялся прием в честь прекрасной Лилиан. На приеме Лили была в специально сшитом для этого случая серебристом платье, в котором она выглядела еще менее одетой, чем в “Джентльменах”. На фото внизу вы видите заключительную часть приема, когда Лилиан…” Вашему преосвященству угодно еще содовой?
— Нет, подайте очки. Что же вы остановились?
— “Каждый день очаровательная Лилиан получает пять тысяч марок, двести приглашений на приемы и шестьсот писем…”
— Кстати, — спросил епископ, — велика ли сегодня почта?
— Тринадцать писем, ваше преосвященство!
— От кого?
— Сестры-кармелитки сообщают, что…
— В корзину!
— Приглашение от общества христиан-энтомологов на…
— Напишите, что не приеду.
— Запоминание, что в среду состоится освящение нового завода фирмы Граббе.
— Запишите в календарь.
— Далее письмо из тюрьмы.
— Раскаявшийся грешник просит о заступничестве? В корзину!
— Не совсем так, ваше преосвященство. Осмелюсь сказать, что письмо любопытное!
— Читайте!
— “Надеясь на вашего преосвященства благосклонное внимание и преисполненный заботы не о себе, а о святыне немецкой католической церкви, попав в беду из-за чудовищного недоразумения, умоляю ваше преосвященство не упускать святого Кроллициаса и разрешить мне предоставить на мудрый суд вашего преосвященства документ, который я вот уже четыре десятилетия храню у себя на сердце и который прольет яркий свет на одну из замечательнейших страниц истории христианства”.
— Довольно, переведите мне, что хочет этот проходимец, — сказал епископ, — Предвидя вопрос вашего преосвященства, — позволил себе усмехнуться секретарь, — я связался с полицейским управлением. Автор письма — некий Эрих Шлезке, сотрудник Кассельского муниципалитета. Вместе со своим соучастником Брунцлау был задержан гамбургской полицией при попытке продать американскому консулу какую-то статую. При допросе вину отрицает, утверждая, что нашел не статую, а якобы подлинные мощи святого.