– Я сейчас же приму станцию, и вы не опоздаете, - сказала она. - Наверное, очень соскучились… по Земле или Марсу… Вы с какой планеты?
– Со 151-й Козерога. Там родился и вырос. На Земле еще ни разу не был.
– Все равно, - небрежно произнесла девушка. - Все планеты похожи друг на друга. Наверное, лет через стo и эта тоже ничем не будет отличаться от Земли. А вы знаете, я тоже уже соскучилась по дому. Мне казалось, здесь все будет так необычно… Но я вам верю. И немного завидую.
– Чему?
– Скоро вы будете дома.
– Напрасно завидуете. Я домой не возвращусь…
– Останетесь? - спросила девушка. - Разве есть такая инструкция - о совместном дежурстве?
– Нет. - Он улыбнулся, потом сел напротив, обхватив руками колено. - Я отправляюсь. Туда. - Он показал рукой на, сверкающую на вечернем небосводе точку.
– Яркая звезда…
– Очень, - сказал он, чуть раскачиваясь на стуле. - Всегда блестит. И зовет. Я с нетерпением ждал дежурного, чтобы сдать станцию и улететь туда.
– А по Козерогу-151 не соскучились?
– Не знаю. Как вам сказать? Наверное, да… - Помолчав, он продолжал тихо: - Но меня зовут, понимаете?
Девушка кивнула и, чтобы рассеять охватившее ее странное чувство, сказала очень громко: - Может, принять станцию? А то вы и в самом деле опоздаете. Когда отправляетесь?
– Как только сдам станцию, - сказал он. - На это уйдег меньше часа.
На следующий день они снова встретились в той же комнате.
Девушка, не удивилась, она знала, что он еще не уехал.
– Доброе утро, - сказал он.
– Здравствуйте, - ответила девушка. - Вы оказались правы - деревья стали для меня уже обычными.
– Вы слишком снисходительны ко мне, - сказал он, - все же я точно знаю, что деревья станут обычными только чеi вез неделю-другую.
– Вы еще не уехали, - сказала она, - а я всю ночь не могу yснуть. Каждую минуту ждала, что услышу рев двигателей. Кстати, доносится сюда со взлетной площадки шум двигателей?
– Доносится, только слабо.
– Как вас зовут?
Он скрестил руки на груди.
– Я же говорил, что в этой комнате не знакомятся. Раз в три года старый и новый дежурные встречаются здесь и снова расходятся. Я не знаю имени своего предшественника, а он мoero…
– Почему?
– Это лишнее, - сказал он.
– Почему же лишнее? - удивилась она. - Ведь можно вcтречатьcя и расставаться по-человечески.
– Конечно, можно, - ответил он, - но это будет тяжело и для уходящих и для остающихся. На этой окраинной планете скрещиваются пути двух людей, живших до этого в разных уголках вселенной, и в тот же день расходятся. И эти двое никогда больше не встретятся. Понимаете, два человека встречаются и расстаются, чтобы уже никогда не встретиться. А когда знаешь имя… то… тогда ждешь его, потому что это уже не какой-нибудь безымянный человек. Ну, как вам объяснить… Имя - это уже нечто большее. Когда и вы продежурите здесь полгода, сами чувствуете… и не сможете объяснить заменяющему вас, что означает, когда после долгого одиночества встречаешь наконец человека…
– Не верю, чтобы имя могло помешать.
– Возможно. Но ведь ни к чему, чтобы кто-то, которого уже не увидишь, стал конкретной личностью?
– Вчера вы очень спешили, - сказала девушка.
Он не ответил.
И снова в тишине с небольшими перерывами послышался зип кварцевых часов.
Окраинная планета была той границей, на которой остановилось освоение космоса. Тысячи подобных планет находились процессе освоения. И каждая из них была границей между звестным и неизвестным. За сотню или более лет машины и роты под надзором одиноких дежурных преобразуют планету, оздадут все то, без чего невозможно переселение людей. Потом из разных мест вселенной приедут сюда люди и создадут копонии. Жаль, что до сих пор ни на одной планете не обнаружены мыслящие существа. И теперь по вселенной, по бесконечному множеству радиусов распространяются бывшие земные кители…
– Сколько, по-вашему, людей во всей вселенной?
– Наверное, несколько сотен миллиардов, - ответила она.
– В двадцатом веке люди, кажется, жили только на Земле,
– Их было всего три миллиарда.
– Сейчас двадцать восьмой век, - сказала девушка. - Долго вы еще намерены здесь оставаться? Вас уже не зовут?
– Сейчас двадцать восьмой век, - подтвердил он, - и люди, в особенности девушки, совершенно не изменились.
Это была упрямая звезда.
Она продолжала звать все время.
Он не мог заглушить этот упорный зов.
Когда спустя несколько дней он снова шел в ту комнату,где люди никогда не знакомятся, он уже знал: после того как он выйдет отсюда, эта окраинная планета станет воспоминанием, сном или сказкой, услышанной в детстве, которую хочется послушать снова, но от которой теперь щемит сердце, потому что все обаяние этой сказки уже безвозвратно утеряно.
– Я сейчас отправляюсь, - сказал он.
Она молча посмотрела на него.
– Я сейчас отправляюсь, - повторил он.
–Мы расстаемся, - тихо проговорила она. - Человеческие пути случайно скрещиваются на этой планете и снова расходятся. Верно?
– Мы встретимся.
– Так много дорог, - сказала она, - и так велика вселенная…
– Мне было двадцать лет, когда я прибыл сюда, - сказал он. - А вам?
– Мне тоже.
– Видимо, на этой планете пересекаются пути только дцатилетних… На этой самой обыкновенной планете… Ведь странно, а?
– Да, А когда они появляются в обычном мире, то стремятcя туда, где нет ничего обыкновенного. И если они стремятся к этому, то обязательно встретятся там, где все действительно необычно: и вселенная, и солнце, и планета… Мы обязательно встретимся. - Он помолчал, потом добавил: - Меня зовут Адам.
– А я Лилит, - сказала девушка. - Ты уверен, что мы встретимся?
– А ты знаешь, сколько людей на свете?
Она растерялась: - На свете есть всего два человека. Я и ты. И есть всегo лишь одна звезда, самая необычная во всей вселенной…
Перевод с армянского
ЮРИЙ ЯРОВОЙ ХРУСТАЛЬНЫЙ ДОМ
Ушла все-таки Виноградова. Перед уходом она обошла все отделы и лаборатории, где у нее были друзья и знакомые. Заглянула и к нам, в БНТИ - бюро научно-технической информации.
– Уходите, Ольга Михайловна?
– Да, Володя. Пригласили заведовать кафедрой.
Весной в политехническом, на строительном факультете открылась новая кафедра - генерального проектирования городов, туда и прошла по конкурсу Ольга Михайловна. Если рассуждать объективно, то лучшей кандидатуры, чем доктор архитектуры Виноградова, для этой должности в городе не найцешь: последние два года она как раз и занималась генпланами ородов, два из которых отмечены крупными премиями, в теорию архитектуры вошел даже новый термин - “открытые объемы Виноградовой”… И только у нас, в НИИстройпроекте, где а Михайловна официально числилась главным инженером проекта, а на самом деле являлась архитектурным руководителем института, знали, что планировкой городов она занимается по обязанности; что любовь ее - в интерьерах… Да и сам термин “открытые объемы Виноградовой” означает отнюдь не то, что принято под ним подразумевать.
– А не жалко уходить от нас?
Ольга Михайловна перебросила сигарету в угол рта и c грустным любопытством посмотрела на меня:
– Какой вы, однако, настырный, Володенька. Вы же все знаете.
Она соскочила со стола - сидеть на краешке стола ее любимая привычка, иногда она, сам видел, даже в кабинете директора, Мочьяна, забывшись, неожиданно оказывалась на голову выше всех заседающих, и величавый Ваграм Васильевич обрывал себя на полуслове, с немым укором во взоре созерцая Ольгу Михайловну на. краешке “заседательского” стола, пока кто-нибудь не приводил ее “в чувство”… Ольга Михайловна легко соскочила со стола, заваленного свежими переводами, - трудно даже поверить, что ей уже сорок с “хвостиком”, ткнул окурок в пепельницу и протянула мне маленькую руку: - Прощайте, Володя.
Потом она обошла всех информаторов, с кем была знакома и кто регулярно снабжал ее новостями и переводами, а уходя комнаты, сказала с недоумением: - Как у вас душно!
И исчезла. Словно растаяла в дверном проеме. Маленькая женщина с небрежной прической, с вечной сигареткой, в толстом свитере - вечно ей было холодно, нередко даже в брюках… И доктор наук притом! И обаятельная даже в мужском наряде…
В этом есть что-то глубоко несправедливое - так, во всяком случае, считают многие наши институтские дамы: ум и сота для женщины… Как бы это поточнее выразить их шепот ки - наших дам? Нечто противоестественное, несовместимое? От дьявола, одним словом. Конечно, есть и умницы среди них, среди наших дам, но кто из них рискнет появиться в институте в обыкновенной, “затрапезной”, как они сами выражаются, косыночке, или зимой в мохнатой потрепанной ушанке?
– Ах, да… Олежечку обобрала, - смеется в таких случаях Ольга Михайловна.
Олежечка ее сын, свет в окошке, чадо, рядом с которым сама она выглядит школьницей…
Ушла Ольга Михайловна и унесла с собой из нашегсх НИИстройпроекта сам дух Виталис… И вдруг недели через две она снова пришла, я увидел ее в “манеже”, как у нас называют холл на четвертом этаже, где выставляются новые и вообще любопытные проекты и где всегда дым висит коромыслом. Виноградова стояла в окружении своих бывших коллег - обсуждался, как я понял, проект микрорайона “Заречный”, последняя работа Ольги Михайловны; я хотел пройти, не здороваясь, чтобы не отвлекать ее, но она увидела меня сама, раздвинула круг и крикнула:
– Володя!.
Как будто прошло не так уж и много времени - всего две недели, а уже что-то изменилось в ее облике, я даже испугался: не заболела ли? - но она отмахнулась:
– О чем вы говорите? Новая кафедра, одна в семи лицах.
Может, и так. А может, это из-за одежды? У нас, в НИИ, Ольга Михайловна всегда ходила в “брючном варианте”, как выражались наши дамы, а тут вдруг строгий темно-коричневый костюм со стоячим воротником, белые кружевные манжета янтарные пуговицы…