Точно такой же ледяной ком внутри создался из ничего в тот момент разговора.
Последовало медленное движение головы вниз. Оно означало: 'Все сделаю.' Это было обещанием.
Конечно, же Странник не знал, что может произойти 22 июня 1941 года в этом мире. Он лишь предполагал. В добрые намерения Игрока (так он его мысленно называл) не верилось совершенно.
С самого начала ставилось условие: предотвратить Великую Отечественную войну с Германией. И вроде бы задача выполнена; по всему видно, что Третий Рейх не намерен воевать, но...
На часах было четыре пополуночи. Ложиться? Ну нет. Рославлев механически жевал сухарики и запивал чаем, не замечая вкуса.
И ничего не случилось. Ни в четыре, ни в пять, ни в семь утра. Ничего. Не было телефонных звонков. Никто не пришел будить.
В обычных обстоятельствах такое не вызвало бы удивления. В конце концов, воскресенье - законная причина для отдыха. Надо полагать, так и думали подчиненные, начальство и охрана.
Матрикатор сам не знал, чего можно ожидать. Это и было самым скверным. Но ОНО, сколь угодно ужасное, так и не возникло.
Где-то уже близко к полудню инженер попытался собрать мысли в кулак. Для начала он попробовал сматрицировать хоть что-то. Первое, что пришло на ум: шоколадка. Да, хороший черный шоколад. И плитка появилась на свет.
Пришлось признаться самому себе: ожидания не оправдались. Война с немцами так и не началась (пока что), а Игрок ничем себя не проявил. Что ж, предстояла работа. Нудная. Долгая ли? Вот это было неизвестно.
Но еще до того, как сесть за клавиатуру - а именно с помощью мощного компьютера работу и предстояло сделать - старый инженер взял два конверта. Один уже был запечатан, и на нем красовалось имя адресата. На втором ничего надписано не было. Зато он вместил в себя и первый конверт, и листок с текстом.
Инструкции для охранника были просты, как деревянная ложка:
- Товарищ сержант, этот конверт для товарища Полознева. Передать лично в руки. Дело не спешное. Полагаю, вы увидите его в течение суток, тогда и передайте.
Поручение не выглядело чем-то экстраординарным. И сержант его добросовестно выполнил.
Далее работа выглядела не очень понятно для постороннего, даже если бы тот обладал некоторым знанием в части вычислительной техники будущего. Странник, проглядывал дерево папок, открывал некоторые файлы, тут же их закрывал, вносил правки в другой файл (тот все время был открыт), снова вглядывался в длиннейшие списки...
Результатом трехневного труда оказались листы распечаток в немалом количестве. Для них пришлось взять конверт площадью в те самые листы. С ним матрикатор пошел на прием все к той же Эсфири Эпштейн. Но на сей раз слова были чуть иными:
- Эсфирь Марковна, вы будете хранить этот конверт. В случае моей смерти или исчезновения вам надлежит вручить эти бумаги лично товарищу наркому. Лаврентию Павловичу то есть. Он наверняка спросит: почему именно вас я попросил хранить бумаги. Ответ очень простой: только вы в состоянии помочь товарищу наркому в них разобраться. Товарищ Берия и сам смог бы понять, что там есть что и для чего. Но с вашей помощью он сделает это куда быстрее. Если вас привлекут к этой работе, вам понадобится оставить отдел на заместителя. У вас ведь есть такой?
Вопрос был почти что риторическим. Ответ последовал мгновенно:
- Да, есть.
С этого дня в расписание товарища коринженера добавилось нечто, ранее не существовавшее. Каждый вечер он заносил в одному ему известную запись новые добавки. Запись каждый раз спасалась на пальчиковый накопитель.
Но почему-то с каждым днем старый инженер выглядел все менее удовлетворенным своей работой. И это недовольство в конце концов проявилось в звонке наркому Берия. Разговор свелся к просьбе:
- Лаврентий Павлович, когда вы можете меня принять? Нет, не срочно, но может оказаться срочным... Завтра в девять? Буду.
Разговор получился, с точки зрения наркома, на несколько неожиданную тему.
Как всегда, товарищ Странник не тратил много времени на политесы:
- Спасибо, что нашли для меня время. Имея некоторое представление о вашей работе, предполагаю: вы не можете действовать, опираясь на предчувствия вне фактов. А у меня как раз такая ситуация и складывается. Повторяю: фактов нет. Предполагаю, - слово было особо выделено интонацией, - что в скором времени я покину вас. Не по своей воле, особо отмечу. И до этого считаю абсолютно необходимым дать... продукцию, которую советская промышленность не может раздобыть где-либо еще. И эту продукцию надо будет где-то хранить.
Лицо наркома внутренних дел отражало при этой речи лишь вежливое внимание.
- Кое-что уже сделано. Склады, находящиеся в распоряжении старшего системного администратора Эпштейн, заполнены... продукцией по ее профилю. По моим подсчетам, хватит лет этак на двадцать. Но есть кое-что иное, чего пока что советская промышленность вопспроизвести не может. В первую очередь: запчасти для авиационной продукции. Сюда включаю двигатели, детали конструкции, приборы. То же самое по бронетехнике. Ракеты вы и сами произведете. Я в курсе работ ведущих КБ по этой части. Сверх того: радиотехника, в том числе средства РЭБ. Радары не включаю, их вы и сами сделаете. А вот электронные блоки, отдельные элементы, провода - это может потребоваться в больших количествах. Кстати, средства контроля и автоматики - это применительно ко всем отраслям, металлургии и химической промышленности в первую очередь. Здесь имеется камень преткновения. Во всяком случае, он мне кажется таковым. Что до лекарств, медицинских приборов - это тоже можно, но тут вы и сами справитесь. К сожалению, по соображениям секретности не представляю возможным привлечение специалистов из соответствующих отраслей. Если я не прав - скажите. Это - если вкратце. Более полные данные - вот тут.
На стоешницу наркомовского стола брякнулись сначала пальчиковый накопитель и стопка листов.
- И на это все понадобятся склады.
Берия чуть помедлил, но потом решился:
- Вы совершенно уверены, что факты отсутствуют?
- Если я их не вижу, то, как полагаю, и никто не увидит.
- Такая работа потребует от вас большого расхода сил.
- Разумеется. Их надо беречь, пока и поскольку задача не будет выполнена.
- Вам может понадобиться врачебная помощь.
- Не уверен в пользе, но не повредит.
- Вернемся к разговору через три дня, уважаемый Странник.
Обращение гостю кабинета наркома показалось странным, но реакции не последовало.
Между тем такое было объяснимо. Берия просто использовал кальку с грузинского 'батоно'. А вот причины такого сбоя... наверное, руководитель НКВД был несколько взволнован. Он имел на то причину: обо всем этом пришлось докладывать Самому.
Отдать должное Лаврентию Павловичу: реакцию Сталина он предугадал.
- Откуда такая спешка?
Это был главный и, к сожалению, предвиденный вопрос.
- Он опасается.
- Кого? Или чего?
- Того или тех, кто устроил ему эту командировку.
Слово было весьма неточным, но вождь понял.
- Странник отличается проницательностью. Но пока что он сам и те, другие, работают на нас.
- Товарищ Сталин, по всем признакам, он бы не согласился на них работать, будь то во вред СССР, Все контактировавшие с ним мои люди как раз это и утверждают.
- Что насчет врача?
- Куратор спросил об этом в открытую. Странник полагает, что медицина в данном случае ничего не сможет сделать. Или не успеет. У него опыт пациента: один инфаркт уже был.
- Обследование это подтвердило?
- Несколько раз. Мнение медицины единодушно: инфаркт оставил след.
- То есть он, предвидя скорый уход, пытается сделать все возможное на пользу стране, заранее зная, что вознаградить мы его не можем. Идеалист.
Последнее слово не прозвучало в устах Сталина хоть сколько-нибудь осуждающе.
Берия осмелился возразить, что делал весьма редко:
- Скорее идейный. А если идеалист, то полезный.
- Дадим ему возможность. Но контроль нужен и не только врачебный.
Решение было принято.
Склады нашлись. Люди из НКВД отмыкали тяжеленные замки, с усилием открывали ворота, закатывали тележки с непонятными ящиками, сверяясь с загадочными записями и делая в них ничуть не более понятные (для постороннего) пометки.
Разговоры отличались лаконичностью.
- Позиция шестнадцать-три-два заполнена.
- Сдавай лист.
- Сергей Василич, вот по этой позиции...
- Отлично, ребята, переходим к следующей.
- На сколько ящиков?
- Трех хватит, и того-то много.
- Уже.
- Митрохин, отмечай. Переходим к четвертому.
Дежурный врач, храня полное молчание, регулярно подходил к возможному пациенту, считал пульс, а если говорил что-то, то очень кратко:
- Перерыв, товарищ Александров, двадцать минут, - не затрудняя себя указанием причин.
Никто не осмеливался противоречить.
И лишь однажды, когда товарищ коринженер уже скрылся в дверях своей квартиры, доктор спросил шепотом у майора государственной безопасности, который явно был старшим по званию среди всех, связанных с этой работой:
- Товарищ Александров в шахматы играет?
Служба приучила майора госбезопасности Полознева не пренебрегать никакими кусочками информации, поэтому он самым спокойным тоном спросил:
- Я видел как-то его играющим, но не знаю, в какую силу. Сам играю плохо. А почему вы полагаете это важным?
- Игрывал я когда-то на турнирах. Он... - тут доктор несколько замялся, - мне показалось... ну, очень сосредоточен на работе. Как шахматист, играющий на флажке.
Майор кивнул, как человек, получивший дополнительный факт к своим выводам.
Доктор промолчал о том, что шахматист, делающий последние ходы перед контрольным сороковым, находится в крайне напряженном состоянии. И это может быть не очень полезно для здоровья.
Через двадцать дней Странник отряхнул ладони, как будто те были грязными, и с широкой улыбкой провозгласил: