Как я знаю из не очень свежих на сегодня новостей, после установки грудных имплантов есть повышенный риск развития ассоциированной с грудным имплантом анапластической крупноклеточной лимфомы – редкого вида рака лимфатической системы. Лимфома – это когда лимфоциты, которые, вообще-то, должны бороться с опухолями, обращаются против хозяина и метастазируют в другие системы, суля организму погибель. Болезнь эта крайне редка, но повышенный риск у женщин с имплантами учёные, всё-таки, сумели доказать. И тут сразу вспоминаются вехи биографии различных супер и не очень звёзд, которые через одну страдали раком груди и даже состоят в движениях против конкретно этого рака. Статистически, хрен увяжешь, честно сказать, поэтому это пустой трёп человека, который никогда не хочет делать громких заявлений.
– Но, в большинстве случаев, женщины спокойно проживали свою жизнь, радуя мужа или любовников, а, иногда, даже мужа и любовников, своими крупногабаритными буйками, – продолжил я. – Рассказывал мне один знакомый, правда, что однажды в крематорий привезли труп, из которого забыли удалить импланты. Брехня конечно, потому что патологоанатомы не зря едят свой хлеб и такой косяк просто маловероятен, но он так рассказывал. В общем, в крематории тело сгорело, а в печи осталось две лужицы силикона.
– Что такое силикон? – спросила Эстрид.
– Ох, это сложный вопрос, мало связанный с моей профессией… – вздохнул я. – Это вещество, не встречающееся в природе, синтезируемое нашими химиками для разных задач. От смазок для различных механизмов, до уже упомянутых имплантов. Импланты суют, кстати, не только в груди, но ещё в носы, в губы, в задницы…
– В задницы?! – удивилась Эстрид. – Зачем?!
– Не прямо в задницы! Ха-ха! – хохотнул я. – В ягодицы, чтобы визуально увеличить объём филейной части, что считается привлекательным большинством мужчин. Хотя… Из силикона делают разные приблуды, поэтому и прямо в задницы его тоже суют…
– Они уже минут сорок это делают, – произнесла Эстрид. – Неужели у этого юнца так много сил?
– Монтаж, – вздохнул я.
– А-а-а, как в кино… – припомнила Эстрид.
– Это и есть кино, – произнёс я. – Только несколько специфическое.
– Но здесь уже минут двадцать без монтажа, – нашла аргумент некромистресс.
– Тогда возможны два варианта: либо это действительно особо стойкий жеребец, либо применена химия, – ответил я. – Химия – это охлаждающие мази или лидокаиновый спрей. В последнем случае, актёр ничего не чувствует своим удом, будто просто толкает партнёршу тазом. Работа мечты, м-м-мать его…
Раньше, до изобретения многочисленных обезболивающих и специальных таблеток, порноактёром мог стать только особенно мужикастый мужик: писали на недешёвую плёнку и многочисленные дубли были недопустимы, поэтому начинать и заканчивать актёр должен был строго по команде режиссёра-постановщика. А сейчас главное хер длинный иметь – остальное сделает химия и цифровые технологии. Не удивлюсь, если скоро начнут CGI графикой пририсовывать недостающие сантиметры…
– Между ними есть какие-то отношения? – спросила Эстрид.
– Это коллеги по цеху, – покачал я головой. – Может, дружеские отношения поддерживают, но, вероятно, что они познакомились сразу на съёмках.
– Разве так можно? – неодобрительно спросила некромистресс.
– Чего не сделаешь ради денег? – усмехнулся я.
– И много им платят за такой срам? – задала следующий вопрос Эстрид.
– Читал когда-то статью, что актрисы получают, если в среднем, полторы-две тысячи долларов за одну сцену, – ответил я. – Это, примерно, равно половине ежемесячной зарплаты обычного работяги в США. США – это страна такая у нас, а доллар – это их деньги. В этой стране производят большую часть вот таких фильмов…
– И сколько снимают «сцену»? – уточнила Эстрид.
– Один-два дня, – ответил я.
– То есть за три-четыре дня, просто подмахивая мужику с длинным удом, эта актриса может получить месячную зарплату ремесленника? – удивлённо спросила Эстрид. – Человека, который делает что-то полезное?
– Ну, да, – улыбнулся я. – Лучше бы не сказал. Но это тоже работа. Причём тяжёлая, так как они, буквально, ебутся на ней. Иной актрисе приходится целый день жариться с толпой негров, а иному актёру актёру – обрабатывать двух-трёх женщин. Это, как я считаю, очень тяжело и не стоит тех денег, которые там платят. Ведь всё, что наснимут эти деятели, потом станет достоянием широкой общественности и морально-этическая сторона будет задета – репутация, если она есть, может быть разрушена в мгновение. Есть, конечно, актёры и актрисы, которые напоказ гордятся своей деятельностью, но это, всё равно, продажа собственного тела, пусть и за большие деньги…
– Деньги не такие уж и большие, – хмыкнула Эстрид.
– … но, в глубине души, актёры и актрисы понимают, что ступили не на ту дорожку, поэтому у них нередки проблемы с психикой, – продолжил я. – И они уходят от этих проблем с помощью наркотиков, алкоголя или просто постепенно сходят с ума. Нормальные отношения с другими людьми могут выстроить лишь единицы из них и это ещё одна тёмная сторона этой стези. Общество, даже если на публику восхищается, про себя будет презирать этих актёров и актрис.
– Как скоморохи, – нашла подходящую аналогию Эстрид. – Из славянских земель приходят странствующие актёры, конкурирующие с цыганами. Вражда их очень сильна, нередко берутся за ножи, но эти актёры одинаково презренны как в землях ромеев, так и в остальных.
– Здесь тоже есть цыгане?[142] – задал я глупый вопрос.
– Есть, – ответила Эстрид.
– Можно сказать, что как местные скоморохи, – согласился я.
– Чего ты лежишь без дела? – спросила Эстрид, стягивая с себя синюю тунику и кожаные штаны. – Приступай к делу!
Она ловко заложила свои ноги за голову. Это та пышная негритянка так делала?!
Ну, меня дважды уговаривать не надо.
//Фема Фракия, г. Адрианополь, 26 августа 2021 года//
Вечер. Солнце садится за горизонт, одаряя нас мягким светом.
Войдя в тьму городской тюрьмы, я сразу натыкаюсь на Веспасиана, стоящего на часах.
Тюрьма тут исполнена в лучших традициях Средневековья: находится она под казармами гарнизона, ныне необитаемого из-за жуткой трупной вони, состоит тюрьма из одного большого помещения, разделённого на десятки секций, огороженных бронзовыми решётками – опенспейс, который мы заслужили… Есть ещё одиночные камеры для особо важных гостей, есть пыточная, богатая различными приспособлениями, единственное назначение которых – причинять боль людям, но главное помещение – это кабинет начальника тюрьмы. Когда я впервые увидел, как устроился Георгий Ареопагит, символично совмещающий должности начальника тюрьмы и орфанотрофа, то есть заведующего сиротским приютом, то обомлел.
Подобный кабинет, украшенный полированной бронзой, уставленный мраморными статуями, порфировыми декорациями и устеленный восточными коврами, обычно ожидаешь увидеть у очень богатого человека, занимающего очень высокую должность в местной бюрократии. Тогда был разговор с Комниным, который сообщил, что Ареопагит прибыл в ссылку со своим кабинетом, разобранным и уложенным в десяток телег, отправленных вслед за ним. Красиво жить не запретишь…
А вообще, судя по тому, как много бюрократского и политического народу вышвыривают в пространственные разрывы, базилевс Юстиниан I – это параноидальный тип, который кидает своих функционеров в порталы по желанию мизинца левой ноги. Комнина, конечно, он кинул за дело, потому что я неплохо узнал стратига и уверен сейчас, что там точно был какой-нибудь хитрый заговор госпереворота или типа того.
Вот оно, уязвимое место ритуала, дарующего условное бессмертие. Вроде как, это сильное место – застывание идеалов и убеждений служит надёжной защитой от формирования безумия, неизбежного в ином случае, но, в то же время, человек, живущий в XV веке убеждениями из века VI – это и есть безумец. А ещё ведь человек может быть изначально безумным…
Я это к тому, что лишнее всё это. Зачем жить тысячи лет, в бесконечном калейдоскопе новых лиц, в десятках тысяч восходов и закатов, воочию наблюдая за ветшанием всего, что ты когда-то давно построил?
Если уж я сыграю в ящик, а это далеко не такое маловероятное событие, как кажется, то не хочу стать личем или архиличем. Но в учебниках написано, что это не слишком-то зависит от моего желания, так как средств противодействия этому явлению просто нет. Единственный способ – это убить лича или архилича. И всё, что я хочу пожелать тем, кто решится на такое – удачи.
Но, всё же, есть ведь шанс, пускай один к десяти, что ничего не произойдёт, и я просто спокойно отъеду на тот свет. Вот как бы узнать заранее?
Ещё эта сраная Судьба… Она ведь не оставит мою непокорность без наказания. Всё должно было идти не так, как идёт сейчас, а такие вещи расстраивают Судьбу и она всеми силами пытается восстановить естественный ход событий. Я видел это. До сих пор жопа покрывается испариной, когда вспоминаю, ЧТО ИМЕННО я там увидел… Фух…
– Ну что, готовы озвучить принятое решение, тунеядцы и алкоголики?! – зашёл я в помещение с камерами.
Глава четырнадцатая. Джон Браунинг передавал привет
Я твердо верю, что тот, кто выдумал огнестрельное оружие, расплачивается сейчас в аду за своё сатанинское изобретение, ибо благодаря ему рука подлого труса может лишить жизни доблестного кабальеро.
//Фема Фракия, г. Адрианополь, 26 августа 2021 года//
В подвале особняка ничем не воняло, было сухо и тепло. Ещё совсем недавно здесь была тюремная камера, свидетельствовавшая о том, что у бывшего хозяина были свои тёмные делишки…
Так или иначе, но помещение крайне удобное для моих дел, правда, пока нет водоснабжения, но это решаемый вопрос. Но больше всего мне нравятся местные лес