– Южане, что стали селиться на этих землях, привезли с собой чудные обычаи. Мол, женщин в их землях, запросто, что тех овец продают. Войдет у них баба к мужику в терем, у них, значит, в шатер, и все, становится его имуществом, – сказала и развела руками, как бы сетуя. – Оно, когда надоест тебе, женка-то, запросто, значит, продать можно.
Снова зевнула ладонью и подперла пухлой рукой в перстнях подбородок.
– Оно и правильно, правда? Если тебе надоела, так, может, кому другому сгодится?
Аэлло не ответила, только сверкнула глазами.
– Ты кушай, кушай, – спохватилась хозяйка и подвинула Аэлло поближе блюдо с румяными ватрушками.
– Вы только рассказывайте, – попросила Аэлло. – Очень интересно.
– Значит, понаехали они, южане-то, и ну жить, как привыкли. Ругается такой с женой, мол, будешь перечить, продам тебя! А женка в ответ ему – а что же, продавай. Женщины наши одни никогда не были. Слава-то о красоте, силе и плодовитости она знаешь, сколько мужиков сюда согнала?
Аэлло помотала головой, встряхнув кудряшками.
– Волосы у тебя – чудо, – проворковала Лада, и поцокала языком. Протянула руку, осторожно потянула пружинку. – А наши бабы на палочки завивают, чтоб так было.
Знала бы она, как неудобно с этими кудряшками! Вечно путаются, мешают, не расчешешь вовремя – и как дом на голове!
Лада тем временем руку отняла, продолжила рассказывать.
– Мужики значит, слово держат, поволокли жен на площадь, продавать. Ну и что ты думаешь!
– Думаю, сразу всех раскупили, – сказала гарпия.
– Правильно думаешь, – согласилась Лада, кивая. – Только с тех пор обычай этот изменился. Его вообще отменить хотели, но женское население взбунтовалось. Хотим продаваться, и все тут. Каждая имеет право быть проданной. Если муж в чем не угодит, изволь, веди на площадь!
– Но ведь это унизительно!
– Э, дорогуша, да ты совсем дите еще, жизни не знаешь. Поживи с мое, – назидательно сказала Лада.
– И вас тоже? Продавали? С веревкой на шее?
– А как же?
Женщина удивилась, и даже как будто обиделась.
– Мой Симон-то у меня третий. До этого с Ильтом жила, он хоть и купец, а все же не так меня баловал, как Сима… Скупой, я тебе скажу, не то слово! А до этого и вовсе с пастушком, Репой, ну, я молодая была, как ты, глупая. Очень он убивался, когда продавал меня. Даже плакал! Все смеялись над ним, бездушные. Но зато Сима сейчас с меня пылинки сдувает, обидеть боится.
Слава ветру, вернулся Август, и словоохотливая хозяйка оставила их одних. Аэлло почувствовала, как у нее начал дергаться глаз.
Август вмиг набросился на угощение – хозяйка, как обещала, поставила на стол гуся в яблоках, молодую картошку с маслом, аппетитно посыпанную укропом, запеченные овощи.
– Мм, как же вкусно! – только и смог промычать Август, расправляясь с покрытой золотистой корочкой, гусиной ножищей. Такое ощущение, что проглотил бы, если бы не кость. Принимаясь за вторую ногу, истекающую ароматным соком, снова промычал что-то невразумительное и поднял вверх руку с оттопыренным пальцем. Аэлло поняла, что люди так выражают одобрение.
Хозяйка ответила Августу теплой, почти материнской улыбкой, но Аэлло, обернувшись к ней, вздрогнула.
Взгляд Лады холодный и какой-то слишком пристальный. Чересчур назойливо елозят ее глаза по мощным, вздувающимся буграми мышц, плечам Августа. Заметив, как мечтательно растягиваются красные губы, гарпия нахохлилась.
Слюдяные оконца перестали пропускать свет, несколько молодых женщин в сарафанах в пол зажгли свечи, с ярким, ровным светом. Сразу стало по-домашнему уютней и как будто теплее.
В трактир начала стекаться публика. Аэлло отметила, что гости – в основном мужчины. В не расшитых камизах. Те, которые женаты, дома сидят, берегут свои сокровища, подумалось Аэлло.
Гарпия заметила, что все как будто ждут чего-то, рыскают голодными глазами по залу, поглядывая на лестницу.
Чего они ждут? – подумала Аэлло.
И вскоре узнала, чего. Точнее, кого.
На мгновение разговоры стихли, затем раздался свист и восторженный гул.
Перестав жевать, пить из пузатых ледяных кружек, пялиться на снующих с подносами румяных подавальщиц, все присутствующие обернули головы к лестнице.
Аэлло тоже взглянула на лестницу, и у нее даже дыхание перехватило. Краем глаза гарпия отметила, что и Август жевать перестал и салфеткой вместо губ лоб вытер.
Девушка на лестнице словно сошла с небесного полотна.
Гладкие, как шелк, волосы струятся золотистым покрывалом чуть не до колен. Высокий лоб украшен красно-белым узорчатым очельем, золотые монеты и гроздья красных бусин спускаются на виски.
Лицо белое, маленький нос задорно торчит вверх, на губках бантиком красная краска. Хороши и глаза – голубые, в длинных ресницах, пронзительные, почти русалочьи. Красный сарафан с золотыми птицами с трудом сдерживает полную грудь, под ним белая камиза. Лебединую шею обнимает ожерелье из золотых монет.
Красавица вздрогнула, замерла, словно не ожидала увидеть в вечернее время полный зал посетителей, красные губы растеряно расползлись в улыбке. С видом радушной хозяйки она принялась медленно, чеканя каждый шаг, спускаться по широким ступеням.
Насытилась вздохами и охами, ревниво подумала гарпия. И ведь идет, как плывет, даже смотреть противно.
Хозяйка, Лада, всплеснула полными руками, кинулась к лестнице, причитая.
– Доченька, моя, кровинушка, Насьюшка моя ненаглядная!
– Здравствуйте, матушка, – тихо и мелодично, так, что Аэлло даже скривилась, почти пропела краса.
– Не бережешь себя, моя родненькая, чай умаялась весь день-то за рукоделием! – продолжила причитать Лада, с укоризненным умилением глядя на дочь.
Та в ответ взяла руки матери в свои, ласково проворковала:
– Как же, матушка, ведь ждут вышивку-то к праздникам…
Веки красавицы немного припухшие, что очень ей идет, лицо свежее, отдохнувшее. Аэлло заподозрила, что Насьюшка весь день почивала, от чего и умаялась.
Хотела попросить Августа рот закрыть, но передумала. Снова обернулась к хозяйке с дочерью.
Дочка, значит. От какого мужа? Взрослая совсем, значит, от пастушка.
Интересно, если у женщины дети, они тоже на этих позорных торгах? В толпе стоят или рядом с матерью?
Аэлло скомкала салфетку и бросила ее на стол. Настроение испортилось окончательно.
Она уже хотела подхватить сумку и уйти в свою комнату, но рука замерла на полпути, когда увидела, что фэйри обрамив личико бортами сумки на манер платка, и тоже с пялится на деву в очелье.
– И ты туда же, – прошипела Аэлло себе под нос. Но Бруни услышал.
Зырк глазами-блюдцами на Аэлло, на Насьюшку, на Августа, опять на Аэлло. И спрятался.
Аэлло только привстала, как снова села, увидев, что Насьюшка, сверкая полоской зубов, идет к их столу с подносом. Подошла, широко улыбаясь, водрузила поднос на стол. На райской птице с пышным хвостом стоит графин с темным, почти черным чем-то и пузатые рюмки из красной глины.
– Мы не заказывали, – сказала Аэлло, и Август посмотрел на нее осуждающе, тут же обернулся к красавице с глупой улыбкой во все зубы.
– Вы уж не побрезгуйте, – пропела красавица, улыбаясь так радушно, что Аэлло заворотило. – Это наша настойка, местная. Очень уж вишня в этом году удалась.
Красные губы снова растянулись в улыбке.
Август в ответ ощерился совершенно, как дурак, Аэлло нахохлилась и решила остаться.
Принюхалась к рюмке с чем-то густым, заметив, что Август хмурится, глядя на нее, пожала плечами. Запах странный, сладкий и горький одновременно. Осторожно сделала глоток, и по горлу потекло расплавленное железо. Аэлло закашлялась, из глаз хлынули слезы. Решительно отодвинула угощение подальше.
– Не понравилось? – участливо спросила Насьюшка и откинула за спину золотистый локон.
– Что вы, все очень вкусно, – быстро моргая, пролепетал Август. – Просто моя спутница…
– Просто его спутница не пьет, – отрезала Аэлло, и мило улыбнулась Насьюшке. – И пьянство не одобряет.
Следующая милая улыбка адресовалась Августу, и тот поспешил поставить рюмку. Белый лоб красавицы прорезала морщинка.
– Вы извините, ради светлых богов, что не угодили вам!
– Что вы, что вы! – вскричал Август. – Как можно! Даже не говорите так. Я хочу сказать, вы бы посидели с нами, составили компанию!
– Так ведь нельзя нам с гостями-то, нехорошо это.
Красавица опустила очи долу и скромно улыбнулась.
К их столику, плавно покачивая бедрами, подплыла Лада. Ласково улыбаясь, посмотрела на Аэлло, по-матерински положила теплую ладонь на кудрявую макушку. Чуть склонившись, заглядывая Аэлло в глаза, проворковала:
– Да ты, смотрю, красавица моя, совсем устала. Уморила я тебя своими разговорами. Пойдем, провожу тебя, я уж и водицы нагрела, ополоснуться с дороги! И спать крепко будешь.
– Тебя проводить? – воскликнул Август и даже подскочил.
Аэлло скрипнула зубами.
– Ничего, – ответила она хозяйке, отводя голову в сторону и старательно улыбаясь в ответ. – Я с севера, мы не привыкли мыться горячей водой. Таем.
– Аэлло, – укоризненно шепнул Август, поджимая губы куриной гузкой. Гарпия не сдержалась и от души пнула его под столом.
Август выпучил глаза, но смолчал.
Насьюшка посмотрела на Ладу, подняв брови, и та показала глазами наверх. Насьюшка кивнула и пропела:
– Ах, матушка, правы вы были, когда подметили, что я притомилась. Лягу сегодня почивать пораньше.
И ушла, покачивая бедрами, точь-в-точь матушка. А у самой лестницы обернулась, и улыбнулась Августу, да еще подмигнула, дрянь, и головой качнула, мол, жду тебя.
У Аэлло даже рот от такой наглости открылся.
Август брови нахмурил, а сам сидит красный, как коралл. Налил себе настойки, надо думать, для смелости.
Пойдет или нет? – думала Аэлло, ломая под столом пальцы. И тут же сама себе отвечала, что верно, пойдет. Представила их рядом, залюбовалась – оба высокие, статные, русоголовые. Не пара – сахарное украшение на каравай. Сердце отчего-то сжалось, а в горле стал ком.