– Свим, – шепнула она, – не будь таким бестактным.
– Да я ничего… К”ньюша! – что есть силы, позвал Свим, всё ещё надеясь дозваться до хопса.
– Я его тоже давненько не видел, – подошедший Харан с нарастающим беспокойством осматривал выродков. – Кто-нибудь его сегодня видел? – спросил он у них.
– Спрашивал я их, – за выродков с досадой ответил Свим. – Да я его сам недавно видел. Он был здесь, рядом со мной. Потом… Я собирал как раз мешок. И он стоял вот так, как ты сейчас. Говорю, совсем рядом. А потом… Нет его нигде.
– Он что-нибудь тебе говорил?
– Говорил? Да, конечно. Мы с ним поговорили. Он всё спрашивал, почему я его не беру с собой.
– Ну и как ты ему это объяснил?
– Я ему сказал… Не помню точно, что сказал, – наморщил лоб Свим. – Наверное, намекнул ему, почему его не беру… Фу ты!.. Заговариваюсь уже. Ты же сам всё видишь, – Свим незаметно кивнул в сторону К”ньяны. – Вот о том и намекнул. Сколько он может скитаться без подруги? В Примето мог бы прийти попозже. Он знает, где я там… Ладно, не буду ничего говорить.
– Не нравится мне его внезапное исчезновение, – Харан качнул головой. – Тебе надо было бы с ним серьёзно поговорить, объяснить всё без утайки.
Свим всматривался в толпу, не покажется ли К”ньец, быть может, задержавшийся где-то по совершенно другим причинам, чем из-за отказа взять его в дорогу. Поэтому он досадливо отмахнулся от слов Харана.
– Я ему намекнул и так понятно, а он…
Раздражение отсутствием К”ньеца стало перерастать у Свима в обеспокоенность. Масла в огонь подлил Харан:
– Не ушёл ли он отсюда куда-нибудь, раз ты его не захотел брать. Ты намекать-то намекал, а К”ньяна, как ты слышал, за ним не ходит. Вот и…
– Не может этого быть! Мы с ним…
– Вот именно, что вы с ним, а теперь ты решился идти без него.
Клоуда почти повисла у Свима на руке.
– Что вы придумываете? Успокойся сам, успокой остальных. Видишь, у всех настроение испортилось,
Свим посмотрел на неё, озабоченно пробормотал:
– Да, да, дорогая…
Однако предположение Харана не выходило из его головы и тревожило его не на шутку. Что если в словах врача есть доля правды? И К”ньюша, разобиженный им, ушёл?
Сестерций со стороны, отойдя подальше ото всех, насколько позволяли размеры площадки, сумрачно наблюдал картину проводов. Его мало волновали слова прощания: исходили они от людей или от выродков.
Но и у него не всё было так, как ему хотелось бы представить. Сейчас он был бы не прочь, уходя из руин, возможно, навсегда и навсегда прощаясь с остающимися здесь разумными, поговорить с Жаристой. Эта человеческая женщина обладала внешним сходством с торнеттой из его клана и с первых минтов появления привлекла его внимание: высокая, сильная, с красиво посаженной головой. Глаза её всегда были широко раскрыты, она обладала хрипловатым голосом и не стеснилась в выражениях.
Жариста, подталкиваемая интересом к представителю регламентированных торнов, несколько раз заговаривала с Сестерцием. Биоробот, со своей стороны, в охотку беседовал с нею, но по иной причине. Глядя на неё, он вспоминал о похождениях великого Огария и о происхождении своего рода, в котором как будто текла кровь и чисто биологических существ, в том числе человеческая. Что в той легенде было правдой, а что вымыслом, Сестерция никогда не занимало, тем более что Акарак и Обезьян были братьями, а значит, не слишком различались организмами и психикой. И ведя длинные разговоры с Жаристой, он начинал верить родовым преданиям. Почему бы, думалось ему с каждым разом всё увереннее, не испытать на практике возможность повторения связи между человеком и торном на предмет продолжения рода?
Однако Жариста не проявила никакого внимания к торну при прощании, оттого Сестерций и стоял на отшибе, гордо вздевал вверх голову, увенчанную живописным тюрбаном, и изображал полную независимость к происходящему вокруг него.
– Люди, – порой негромко говорил он, но его никто не слышал.
Зато у Камрата состоялось самое печальное, наверное, (а будь дети взрослее, можно было бы сказать – самое душераздирающее) прощание. Грения плакала навзрыд и норовила поцеловать его. Ей вторила Думара и тоже пыталась обласкать мальчика прощальным поцелуем. Смущенный и рассерженный на них, он отворачивался, но безуспешно.
– Ты вернёшься к нам? – постоянно спрашивали они его и тут же утверждали: – Ты должен к нам вернуться!
Камрат старался выглядеть неприступным и даже суровым, но делал он это только потому, что ему было неловко и стыдно видеть, как кто-то из-за него плачет, и все на это обращают внимание.
Гелина с печальной улыбкой вытирала обильные слёзы названной сестрёнке и успокаивала её, а Грения, в свою очередь, то же самое проделывала с Думарой.
Харан также не остался в стороне, стоял, смотрел на них и посмеивался.
– Ай-яй-яй, малыш! Разве можно так кружить головы девушкам? – приговаривал он и нарочито качал головой. – И сразу двум? Они же без тебя останутся тут безутешными. Здесь и так скопилось слишком много подобных, а ты увеличил их число.
– Не трогай ты их! – заступалась за девочек Гелина. – А вы не ревите! Не навсегда, надеюсь, провожаете.
– Да-а, – всхлипывая, жаловалась Грения, – он уходит без нас. Что мы теперь без него здесь делать бу-удем?
– И то, правда! – поддержал сетования Грении Харан с серьезным видом, хотя глаза его смеялись. – Кто же теперь будет вас с Думарой так внимательно слушать! Заранее предупреждаю, меня избавьте от этого. А Камрату, думаю, тоже ваших рассказов будет не хватать. Правильно я говорю, малыш?
Камрат и сам не знал, правильно или нет, говорит Харан. Уходя, он ощущал непонятную грусть, словно потерял что-то нужное и оно может теперь не найтись.
За всех ответствовала Гелина:
– Отстань от них!
– Молчу, молчу! – Харан шутливо поднял руки, показывая возможность отказа от последующих реплик.
Бурную деятельность развернул Ф”ент. Отказ Свима продолжить со стехаром дальнейший путь не обескуражил его, напротив, он ощутил прилив активности, так как показать свою причастность к происходящему ему казалось святым делом. Все должны видеть, как он относится к самой идее ухода, в принятии которой он, якобы, имел самое непосредственное отношение. Кроме того, следовало показать свою значимость для команды Свима даже после того, как она покинет руины.
Стехар метался от одного уходящего к другому, напутствовал, советовал и заверял, что он здесь, вместе с остающимися, будет блюсти порядок. Пусть они на него положатся и не беспокоятся. А уж если вдруг надо будет, то пусть только свистнут, дадут знак, пришлют весточку, позовут – и он тут же будет рядом с ними, где бы они ни находились. Он такой!
Но в последнее верилось с трудом.
Каким бы независимым ни изображал себя Ф”ент, а у каждого его плеча, куда бы он ни двинулся, всегда стояли начеку С”еста и Ч”юмта и рыскали во все стороны настороженными глазами.
Сейчас они снисходительно посматривали на него, слушая заверения по чьему-то зову куда-то от них уйти, и, строже, за окружающими с тем, чтобы кто-нибудь из выродков, даже далёких от собак, не посмели бы не то что остановиться и поговорить с Ф”ентом, но даже коснуться его ценной особы.
Стехар в разговоре со Свимом предположил, что К”ньец руины не покидал, а ушёл в подземелье с глаз долой.
– Ты видел? – ухватился за него дурб.
– Не видел, но думаю, что он там. Куда ему ещё деваться… Нет, нет, если бы уходил совсем, многие заметили бы его уход. Сидит, поди, там, в темноте, и обижается на тебя. Ты его не берёшь с собой, а кошки, сам знаешь, обидчивые, не то, что мы. Нам надо только намекнуть, и мы всё сразу понимаем. А кошки…
– Неужели он не понимает, что мы его оставляем ему же во благо? – проговорил Свим, но уже не так уверенно, как до ответа К”ньяны и разговора с Хараном. – Не хотелось бы мешать ему.
Ф”ент вывалил свой красный язык, подёргал им в воздухе и спрятал опять за зубы.
– Свим, ты что? – удивлённо проговорил он. – Какое там – во благо? Она же… – Ф”ент воровато оглянулся на К”ньяну, безучастно устремившую свой взгляд в никуда, и выдавил скулящий звук. – В общем, никакого там во благо нет, – закончил он неудавшуюся обличительную речь.
Дурб дёрнул себя за бороду.
– Никак не думал, что у него всё так плохо… Но… Что же мне теперь, ходить в темноте и искать его? – Свим разнервничался. – Мы так и до вечера не уйдём. Все, всё!.. Мутные звезды! Мог бы и проводить! Скажи ему потом, что так друзья не поступают. А нам пора. Камрат! Мы собираемся идти?
– Так мы тебя только и ждём, – подал голос торн, окончательно разочарованный невниманием Жаристы.
Свим хотел возмутиться и сказать Сестерцию неласковое словцо, но, посмотрев на Гелину с Хараном, пробормотал:
– Во, видели? Я же и виноват.
– Ха, Свим. Ты просто уже засиделся и мучаешься от безделья, – подбодрил его Харан и, повернув голову к Гелине, поясная: – Он исходил всю бандеку, а его меч, поверь мне, дорогая, один из лучших в Сампатании.
– Не слушайте его. Он мне льстит, Гелина.
– О, Свим. Если Харан так считает, так оно и есть на самом деле. Нам вас будет здесь не хватать, уважаемый Свим.
– Спасибо, шейна.
– Ах, Свим! Какая я сейчас шейна? – Гелина досадливо повела плечом, слова её прозвучали искренне. – Вот когда мы все встретимся в хабулине моего отца, тогда… Я придумала, что будет тогда. О, как я здорово придумала!.. Я посвящу вас в Знак Гаманраков. Как канила я имею на это право. Хорошо я придумала?
Свим от неожиданного решения Гелины подергал себя не только за бороду, но и пощипал усы. Знак нэма, полученный из рук какого-нибудь гита, считался высокой честью, а если он исходил от имени правителя бандеки, то повышал статус посвященного не только до Друга и Соратника семьи самого посвяти теля, но и Хорошего Знакомого для остальных гитов, где бы они ни проживали. Потому-то такие Знаки присваивались редко и неохотно, да и то людям, нэм которых был и так достаточно высок.