от суда круга Человечности – выжившие из ума или наделённые обострённым чувством неприязни ко всему миру.
Анахат вырабатывал планы по уничтожению таких банд, портящих ореол исключительности и привлекательности вольного времяпрепровождения опритами, которые, если убивают, то лишь по надобности очистить свои ряды, а то, что нападают на путников или вьючных торнов – на то они и свободные разумные…
Но год прошёл, а анахат так и не удалось собрать.
Пришла зима. Люди-оприты потянулись в города до весны, путры либо разбрелись по своим кланам, либо, потерявшие с ними связь, ушли вслед за людьми в населенные пункты, где им давали право на жительство в специальных подворьях.
Когда наступила весна, оприты только-только начали кучковаться в банды, и об анахате пока что не думали.
Однако бурные события в бандеке подстегнули вождей, и они встретились со своими бандами близ Примето по приглашению Монжора – его банда вдруг выдвинулась среди остальных своей численностью и дерзостью налётов на дорогах под самым носом тескомовцев.
Бунт столичного батлана и междоусобица в бандеке, казалось бы, должны были развязать бандитам руки. Тескомовские патрули на дорогах практически исчезли. Появилась возможность установить свой порядок в стране или в контролируемых регионах. Но в том-то и дело, что всего этого нельзя было делать, и анахат оказался единодушным в решении: от чистого разбоя следует переходить к более мягким способам добычи средств осуществления своих прихотей или романтических мечтаний, ради которых люди и путры подавались в оприты, во всяком случае, большая их часть.
Иначе города закроются от внешнего мира, иссякнет поток путников, а оказаться изолированными в пустынных Диких Землях опритам, особенно людям, было смерти подобно.
Анахат длился три дня. Вожди подружились или нажили недругов, коввды было выпито достаточно, обо всём поговорили, кому хотелось, те договорилась о совместных действиях…
Короче – анахат состоялся, наступила пора разойтись по своим углам страны.
Неурочный подъём воды перечеркнул все расчеты банд. Появилась неприятная перспектива совместного сосуществования в течение продолжительного времени.
Вожди уже стали тяготиться коллективным бытием, тем более, день ото дня Монжор забирал власть в объединенной банде в свои жестковатые руки.
Общение рядовых опритов также не способствовало настроению предводителей – их безделье становилось опасным. Оно толкало на поступки, обычно не поощряемые в бандах: показное пренебрежение к некоторым распоряжениям вождей и их подручных, выискивание места в другой банде, хотя со стороны ни той, ни другой в лице вождей таких поползновений не было (как будто). К тому же наметалось расслоение между людьми и выродками; случались кровавые стычки между опритами.
Особенно волновали вождей подозрения в переманивании опритов. Оно зародилось и крепло час от часу. Каждое неудачно высказанное слово или взгляд могли перевести подозрительность в плоскость обвинения и тогда…
Вот почему затянувшийся анахат сидел вокруг коввды, но никто из присутствующих к ней не притронулся. Вожди посматривали друг на друга с недоверием.
Появление Т”юркса было как раз ко времени, чтобы слегка разрядить назревающий скандал.
– Что тебе? – заметил его Монжор, – A, это ты. Догнали?
– Нет, шейн, – растягивая слова, отозвался выродок и постучал роскошным полосатым хвостом по земле. – Они поднялись на самый верх…
– Ну и что?
– Там их поджидал человек. Мужчина. Вооружён мечом…
– Они что, – воскликнул от неподдельного удивления Палан, больше известный по прозвищу Кривой Палец за длинную – жердью – фигуру, почти пополам согнутую в спине, – от одних мужчин бегают к другим?
– Мужчина был один? – отсмеявшись со всеми предположению и удивлению Палана, спросил Монжор.
– Один, шейн, но дело не в нём…
– Но-но, полегче! – заступался за человека кто-то из вождей.
– Я хотел сказать, шейн, ещё, – не обращая внимания на выкрик Т”юркс.
Он уже третий год состоял в банде Монжора и знал, что предводитель не даёт своих опритов в обиду.
– Говори!
– Там, на горе, целый гурт ослучьямов.
– Этого нам ещё не хватало! – воскликнул Тарпун. – Ты же знаешь о них, Монж? – обратился он к своему предводителю.
– Наслышан. Но… Гурт большой, Т”юркс?
– Очень большой, шейн. Не меньше ста разумных. Увидели нас, стали выстраиваться и готовиться к бою. Мы потому и не пошли наверх.
– К какому там ещё бою? К бою, – передразнил выродка Усхаль, подручный самого старого вождя – годами и участием в бандах – Лемпы, опритами у которого были только люди.
– Ослучьямы в бой, грудь в грудь, не вступают, да будет всем вам известно, – солидно поддержал своего оприта Лемпа и недовольно засопел, неодобрительно поглядывая из-подо лба на анахат.
Зря он с ними связался. Коввду выпить – это они могут, а остальное лежит вне их внимания. Это вообще. А в частности, сейчас не стоило тратить слов. Что они знают? О тех же ослучьямах?
Так подумал Лемпа, но вида не подал, что удивился, так как о приверженцах непонятного для них всех культа ослучьямов знали, оказывается, практически все вожди, к тому же в деталях.
– Да уж, – продолжил обсуждение Тарпун, – это они приготовились для создания проклятого Посю-Хвара.
– Пасью Хара, – поправил Усхаль.
– А, как не назови, но если попадёшь под него, ударит, так дня два после того не соображаешь. В голове булькает как в начатом пакете с коввдой.
– Сказки всё это, – отмахнулся длинной рукой Палан, словно вокруг себя палкой повёл. – Нужны мы им. Ослучьямы всегда так заняты собой, что никого рядом не видят. Ни людей, ни этих… путров. Мирный гурт.
– Мирный? Ого-го! Мирный, – не согласился Усхаль. – Вдунут в голову тебе эту Пасью-Хару, навсегда откажешься считать их мирными. Только тронь.
– А зачем их трогать? Я вот о чем… – начал Монжор.
– Тасмед гурта стоял с человеком, – перебив его, дополнил своё известие Т'“юркс и быстро облизнул губы. – Женщины остановились рядом с ними. И был там ещё путр. Лиса или собака.
Выродок от тигров пренебрежительно дёрнул щекой, показав острые клыкастые зубы, мол, нам, кошкам, недосуг заниматься такими ничтожными различиями между собачьими.
Вожди помолчали, переваривая услышанное. Напряжённость, возникшая между ними с утра, спадала, внутренние неурядицы отступали, на первый план выходили какие-то общие заботы. Открытого столкновения друг с другом никто не желал, понимали, что здесь, на закрытом со всех сторон водой клочке земли, враждующим придётся сражаться сначала банда с бандой, a затем – каждый оприт с каждым. Насупленные лица разгладились, подозрительные взгляды повеселели, и вожди стали посматривать на соперников, тайных и явных, с большей доверительностью.
– Не кажется ли вам, друзья, странным такой набор: люди – мужчины и женщины, ослучьямы большим гуртом, другие путры, причём вооруженные? Что-то здесь не всё так просто, как должно быть, скажу я вам. – Монжор не спрашивал, он рассуждал. Его слушали внимательно. – Кстати, женщины, да ещё какие. Не ниже инегов. А Жариста… – Он встрепенулся от воспоминания. – А куда она девалась? Её с теми, кто убежал, не было. Кто видел?
К смущению всех, никто не знал о Жаристе ничего.
– Прячется где-нибудь, – предположил Тарпун. – Под каждый куст не заглянешь…
– Подожди-ка! – подал голос Лемпа и неприязненно обвёл Тарпуна взглядом серых под тяжелыми веками глаз – несёт тут всякое, ненужное!.. – Вон дозор с другой оконечности острова прибежал. Не зря, думаю.
– А я что? – оставил за собой последнее слово Тарпун и покосился на Монжора.
Вождь его банды Лемпу не любил и побаивался, представляя себе, скольких таких, как он, тот пережил, выходя из всех щекотливых ситуаций целым и невредимым, ведь если верить россказням, то Лемпа в качестве предводителя банды встречает без малого двести пятидесятую весну. Все вместе взятые вожди других банд, сложив свои годы, не могли похвастаться таким долголетием.
Монжор снисходительно посмотрел на своего подручного, но сейчас старик прав – выслушать дозорных следовало незамедлительно.
– Т”юркс, продолжайте наблюдение и к ослучьямам близко не подходите, – распорядился он. – Лемпа, дозор твой?
Не надо было ему спрашивать. У Лемпы в банде выродков не принимали за равных, поэтому они там никогда не приживались. Дозорные же были путрами.
– Мои это, мои, – важно объявил Палан и приосанился – крючок крючком. – Все мои! – Гаркнул: – Л”юст, ко мне!
– Да, шейн.
Острая личина выродка из кротов-переростков с подслеповатыми, на первый взгляд, глазками, оказалась почти рядок с лицом вождя. Движения Л”юста были подобны набегающей шёлковой волне.
Палан ткнулся выдающимся носом в нос крота.
– Чего прибежали?
– Люди там появились, дурбы. Четверо дурбов. Один человек с ними больной. Один человек мальчик. Один человек женщина. Один вооружённый путр из котов. Один торн настоящий. Один ослучьям спит. Всё!
– Отойди! – скомандовал вождь и задумался.
Л”юст отступил. Нежная шёрстка, чуть побитая уже предстоящей линькой, укутала его с ног до головы и мягко подчёркивала складки юркого тела.
– Эй, Кривой! Ты нам можешь перевести на человеческий язык, что он тут наговорил? – спросил Усхаль у Палана.
– А что тут переводить? Ещё одна толпа разумных появилась на острове, будто им больше некуда идти.
– Вот-вот! К тому, что я уже перечислял, добавились торн и дети. – Монжор покачал головой. – И правда, как-то даже не думалось, что здесь будет так тесно. Опроси, что они делают?
– Ну, слышал? – обратился Палан к выродку. – Говори!
– Сюда идут, – мягко отозвался Л”юст. – На нас не обратили внимания, хотя и видели.
– Я и говорю, тесно…
– Слышали уже о том, – буркнул Лемпа.
Палан поднял длинную тонкую руку вверх, призывая всех помолчать.
– У него ещё что-то… Говори, Л”юст.
– Да, шейн. Ещё есть что-то. К”аньюк… Ты же знаешь его. Он хорошо видит то, что далеко.