И уверенно направился по переходам и лестницам древнего дувара, вселяя в Нерева тревогу и подозрение. Кто мог описать так подробно путь этому (он его стал уже ненавидеть) посланцу? Ведь он идёт там, где мало кто ходит даже из своих, а и попади они сюда, начнут плутать. А этот… Будто каждый день тут ходит!
– Здесь, – указал молодой дурб на замаскированную под одну из аляповатых нашлёпок в виде розеток дверь.
В его руке появилась тонкая пластинка. Он приложил её к стене рядом с дверью, они раскрылись настолько, чтобы в них мог протиснуться громоздкий Свим. Пластинку молча вручил ошеломлённому Нереву. Об этом входе в хабулин он знал, естественно, но в семье Еменковых считалось, что этой дверью, якобы, никто никогда не пользовался и она никуда не ведёт. А если и есть какой-нибудь выход, то только в тупик.
Также уверенно посланник вёл Свима по мрачному неухоженному подземелью, лишь кое-где освещённому вечными светильниками, да и то в полнакала. Если здесь кто-нибудь и ходил, то очень редко. Во всяком случае, в освещённых местах можно было видеть только одинокий след посланника, ведущий к хабулину Еменковых.
Свима заинтриговал этот подземный ход, но и раздражал тем, что он впервые узнал о нём. Появилось твёрдое желание проверить все свои двери и узнать, куда от них ведут подземелья. Как только вернётся назад, решил он, так с Неревом обойдёт дувар и наведёт ревизию входов и выходов.
Шли довольно долго, едва ли не полпраузы.
Наконец, он сидел за тяжеловесным на вид невечным столом в компании приветливо встретившей его Калеи и владельца хабулина, представившийся как Кате Кинг Ктора.
Широкий в кости и жестах, Кате излучал всем постоянную улыбку знакомого человека. Он аппетитно облизывал полные губы. Его светло-голубые глаза под слегка припухлыми веками с хитринкой посматривали на Свима.
– Подождём ещё кое-кого, – предупредила Калея.
Свим терпеливо ждал и непроизвольно отвечал на улыбку Кате.
Дверь в комнату с лёгким щелчком отворилась, в неё вошёл Ольдим.
И Свим…
Ольдим не ожидал от себя такой радости при виде ухоженного и приглаженного Свима, хотя и одетого в походную одежду. Эмоции встречи полностью исказили его лицо – оно расплылось на отдельные, не связанные друг с другом, фрагменты.
– Фу, на тебя, Зинема! – надула дряблые щёки Калея. Она назвала родовое имя Ольдима, что тут же испортило ему настроение. А Калея не унималась. – Тебя страшно показывать даже в Заповеднике Выродков. Ты бы выбросил из головы эту блажь. Стань человеком, а не карикатурой на него!
Ольдим в душе помянул Край.
Последнее время все, вдруг, словно сговорились, стали видеть в нём не какого-то инега, а именно Зинему Зембу Зуберкана. И при том тыкают ему пальцем в лицо. Всем оно, опять же вдруг, стало неприятным и неправильным.
По поводу всех он, конечно, преувеличивал, но недавняя стычка с Малионом ещё жила в памяти и жгла самолюбие. А Калея сейчас подбросила дров в это пламя.
– Вот что… – начал он было вызывающе.
Ему хотелось высказать начистоту своё мнение о тех, кому вольно трепать его родовой нэм, где и когда попало. Тем более что он сам от него отказался и постарался позабыть навсегда. Высказать тем, кому не нравиться его обличие. То есть поставить всех на место и не указывать ему, что делать.
Хотелось, но он остановился на полуслове.
Он не знал, как обращаться к этой старой посудине, имеющей, по всей видимости, самое прямое отношение ко всему тому, что окружало его, и чем он занимался в недавнее время. Не называть же её так, как называл Камрат, – бабкой Калеей или просто Калеей. Она явная многоимённая, и кто знает, насколько высок её нэм. Как бы он сам не относился к своему настоящему имени, многоимённые всё же были ему намного ближе, чем иные, ибо всегда ощущал впитанное с детства почтение к ним.
– Так что? – спросила и улыбнулась Калея, покрываясь при этом ещё большим числом морщин.
– Свим, я рад тебя видеть! – быстро перестроился Ольдим, справедливо считая пока что не вступать с Калеей в словесную перепалку.
– Я тоже, – отозвался Свим.
– Его зовут Ертон Естифа Еменков, – заявила Калея, показав на Свима.
– А-а… – Ольдим опять потерял своё лицо.
Свим тоже хотел рассердиться на Калею, но неожиданно рассмеялся, настолько развеселило его необычное представление. Ведь их, его и Ольдима, знакомили вновь.
– Я тоже сказал «а-а…», когда услышал твой настоящий нэм. – Свим почмокал губами. – Сколько себя помню, знал всякие небылицы о Зинеме, сыне Зембы, из славного рода Зуберканов.
Разъехавшиеся по лицу глаза Ольдима с жутковатой прямотой уставились на Свима. О Еменковых он тоже, разумеется, слышал многое, но во всех слухах и россказнях о них превалировало одно – Еменковы обжоры, нелюдимы и многожёнцы, в тайнах дувара которых, как будто, таятся неведомые многим чудеса техники далёкой старины.
Но Свим начисто разбивал сложившийся об Еменковых стереотип. Какой же он обжора? И уж совсем не похож на нелюдима. И Клоуду он взял в качестве своей ауны по любви. Вот тебе и Еменков!
Чуть позже, когда они обменялись незначащими репликами по поводу нового знакомства, Ольдим решительно потребовал:
– Тогда и вам, уважаемые, стоит назвать свои настоящие нэмы.
– Само собой. Я – Зарима Зенда Задарак
– О! – воскликнули дурбы и от неожиданности в знак уважения к такому нэму привстали.
Ольдим это имя впитал с молоком матери. В его молодости о Зариме говорили столько, что впору было думать, что в Сампатании и за её пределами нет больше женщин кроме неё.
А Свим знавал этот нэм, так как будто бы его дед когда-то её видел и оставил о том запись в домашнем музее-памятнике. Но, пожалуй, он больше был поражён поведением Ольдима – такого уважения к Калее он от него не ожидал.
– Садитесь, – просто сказала Калея. – Надеюсь, выйдя отсюда, вы позабудете это имя. Как оно было забыто ещё до рождения Ертона. Пусть вне этой комнаты для вас я останусь Калеей.
– Кате Кинг Ктора, – назвался мужчина, но Ольдиму показалось, что он назвал всё-таки не настоящее своё имя, а подставного хозяина хабулина – инега.
Его сомнение строилось на том, что уж очень редко инеги имели родовые хабулины с дуварами, достойными соперничать с владениями гитов. А в распоряжении Кате Кинга Кторы подземелий было, пожалуй, больше известных до того Ольдиму, а повидал он их во многих городах не только Сампатании, но и у разных многоимённых.
Как ни был Ольдим поражён именем Калеи, он, тем не менее, сказал:
– К сожалению, Ваш нэм, уважаемая, Зарима, мне ни о чём не говорит. Я услышал его впервые. К тому же, Вы, наверное, прекрасно знаете, что говорят об этой необыкновенной женщине.
Она кивнула головой, но пояснений никаких не дала.
– Нам надо с вами поговорить, посоветоваться, – сказала она. – Вас усиленно разыскивает Теском. Вы как будто знаете, почему… Да, из-за Камрата. Мы, как можем, охраняем вас. Но в город сейчас вернулись многие оприты, чтобы подлечиться, и тескомовцы, которых вы обидели, – она покривила губы в усмешке, – на Сажанее. Все они видели вас и…
– У меня один такой оприт уже появился, – мрачно заметил Свим. – Но опять сбежал прежде, чем я смог с ним поговорить.
– У нас тоже. Но это наши люди. Они, не зная вас, довольно точно описали тебя, Ертон, а уж тебя, Зинема, они просто живописуют. Правда, некоторые думают, что ты чей-то ручной одур, либо вообще путр…
– Ну и что? Что нам делать? – Свим почему-то почувствовал раздражение. В конце концов, он многоимённый, и Тескому, находясь в своём хабулине, не по зубам. В его распоряжении десятка два людей – их можно вооружить. К тому же не менее полусотни выродков. Некоторые из них, как К”ньец, например, владеют мечами и кинжалами. Да и кугурум, сложа руки, сидеть не будет. – Нам что теперь, сесть в осаду и носа из дома не высовывать?
– Почему в осаду? – удивлённо округлила глаза Калея. – Разве тебе нравиться безвылазно сидеть в хабулине?
Вопрос её больно задел Свима, так как касался только его переживаний и неудовлетворённости, а она так просто говорит об этом.
Он помрачнел, наморщил лоб, но не знал, что сказать в ответ: согласиться или, наперекор самому себе, восторженно заявить, что всё время, пока бродил по бандеке, мечтал об уединении в родном доме и спокойной жизни. Она же не поверит! Она такая же, как Малион, и знает, наверное, всю его подноготную.
Второй раз, в течение короткого времени, Свим пережил чувство полной растерянности перед лицом совершенно чужих ему людей, знающих о нём больше его самого.
– Мне сидеть в хабулине не нравиться. Да. Но какое дело Тескому до меня, если Камрат уже дошёл до Примето, и вы, надеюсь, хорошо спрятали мальчика. Кстати, они искали не только его, но и тебя, Калея… Зарима. И не нашли, как я вижу.
На мгновение морщины на лице женщины расправились, и взору Свима открылся образ энергичной гордой красавицы, каковой Калея была, наверное, лет сто пятьдесят назад.
– Ты прав, – сказала она, вновь превращаясь в старуху. – Но не во всём. Ты слишком много знаешь. О нас, Гелине… Ты посвящён в тайну миссии Харана к Суременным горам. А Клоуда – пилот-тескомовец. Кроме того…
– Клоуда была пилотом, – поправил Свим.
– Теском редко прощает тем, кто без его ведома позволяет себе покинуть ряды его бойцов. Тем более, перешедших на сторону преследуемых им. А ты, взяв под опеку Камрата, навсегда останешься для Тескома преследуемым.
– Но почему? Или он и в правду Три-Бланка, как уверял меня Малион? Но даже если это так, то…
– Малион говорил тебе о Камрате, как о Три-Бланке? – Калея переглянулась с Кате Кинг Кторой. – Что именно он говорил?
Свим вначале без охоты, отчего Калеи пришлось понукать его, потом увлёкся и рассказал о разговоре с Малионом при подготовке вывода Шельмы из подземного ангара.
– Вот и всё…
Последние слова Свима оборвались молчаливой паузой. Хозяева красноречиво переглядывались.