— Я знаю точно, невозможное возможно, ведь отравиться можно вдруг неосторожно, — напевал Стужев, помешивая что-то белое в турке для приготовления кофе.
Генри едва не грыз пальцы, в смысле кости, глядя на подобное надругательство над его столовым инвентарем.
— Но я слежу за общепитом днем и ночью, что разрешить, что запретить, я знаю точно, — продолжал издеваться над эстрадой и собственным скелетоном Кощей-младший.
Молча оглядела кухню — на столе имелся изрядно покоцанный кекс. Чуть в отдалении небрежно лежала открытая упаковка с такими же, но целыми, из которых никто пока не повыковыривал малиновый джем. А этот, покоцанный, несчастно возвышался в одиноком блюдце посреди стола. На краю того же стола имелась банка сыра «Маскарпоне», упаковка с сахарной пудрой, желтки яичные, перемешанные со скорлупой прямо в упаковке, ваниль в стручках и порошке, плитка черного шоколада.
— Я знаю, как ничем не отравиться, три раза воду вскипятить, чтоб раз… О, закипает!
И Саша, продолжая самозабвенно помешивать, подхватил турку, шагнул к столу и, застыв, недоуменно оглядел ингредиенты. Еще немного помешал белое варево, потом выдал:
— Генри, и где мне все это мешать прикажешь? Кастрюлю давай!
Несчастный скелет метнулся к шкафу, извлек монстра литров на десять и замер под злым взглядом Стужева. Тому было достаточно изогнуть бровь, чтобы Генри все мгновенно осознал, жестоко раскаялся и достал глубокую тарелку.
— Уже лучше, — пробурчал Кощей-младший, — давай сюда.
Дрожащими руками тара была водружена на стол, после чего Стужев отложил ложку, коей мешал варево, достал телефон, включил и прочел вслух:
— Тоненькой струйкой и непрестанно помешивая влить белки в сыр «Маскарпоне»… — взгляд на тарелку, на сыр, на турку с белой субстанцией. — Генри, вот если по-любому мешать буду, на кой им тоненькая струйка, а?
И не дожидаясь ответа, Саша выключил телефон, засунул в задний карман джинсов, затем вылил все белое и тягучее, как патока, в тарелку, турку швырнул на стол и взялся ложкой выгружать сыр в ту же тарелку. И только опустошив полукилограммовую упаковку, стал мешать все, что мешаться отказывалось.
— Прив! — Окрик на весь дом.
Привидение мгновенно появилось перед хозяином, чтобы услышать:
— Вали наверх, осторожно постучись… постучись, ты понял? И спроси леди Ритусика…
— А спроси меня сам, — обнаружила я свое присутствие и шагнула в кухню.
Он вскинул голову, посмотрел на меня, окутывая волной нежности, и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.
— Доброе утро, леди Маргарита, — поприветствовал меня скелет.
— Доброе утро, Генри, доброе утро, привидение, — вежливо поздоровалась я.
— Леди Маргарита, прекрасно выглядите, — тоном дамского угодника произнес Генри.
Я смущенно поправила платье и едва слышно выдохнула:
— Спасибо.
Увы, мои шорты, майка и кроссовки остались там, в мире темных в вампирском замке, сарафан мне надевать совсем не хотелось, и оставался выбор — мои джинсы от мавок и очередная Сашина майка, или вот это вот зеленое платье. Почему-то выбралось платье. Наверное, потому что к нему имелись туфли и сумочка, а вот в гардеробе у Стужева ни одной зеленой вещи не было, следовательно, вариант с джинсами не катил и… Ладно, мне просто очень хотелось надеть платье, распустить волосы и посмотреть на реакцию Саши. Реакция определенно была — Стужев все так же стоял, улыбался и не отрывал от меня взгляда. И даже блюдо своего приготовления не мешал больше, просто стоял и смотрел.
— Нравится? — не могла не спросить.
Кощей-младший заметно сглотнул и хрипло произнес:
— Ты очень красивая.
И его взгляд вновь заскользил по подолу платья, поднялся выше, а после Стужев еще более хрипло спросил:
— Это ведь чулки, да?
Синие глаза заметно затуманились.
— Стужев, даже не думай! — Я не орала, но к этому была очень близка. — Я есть хочу, я… я его вообще только надела, я…
На губах Александра Мечеславовича заиграла очень-очень коварная, полная предвкушения ухмылочка! У него вот точно такая же играла полтора часа назад! В итоге час мы провели в ванной, притом что помылись минут за пять! А после он оставил меня одеваться, самолично вытерев предварительно, и ушел готовить мне завтрак. И вот опять.
— Генри, свалил, — не отрывая от меня плотоядного взгляда, выдал Стужев. — Прив, тебя тоже касается.
И оба давно среди живых отсутствующих субъекта тенью метнулись за двери, после чего эти самые двери плотно прикрыли, оставляя меня наедине далеко не с завтраком. И этот «далеко не завтрак», бросив ложку, плавно и хищно двинулся ко мне!
— Сссаша, ты что делаешь?! — Я с трудом подавила желание броситься наутек и то исключительно из-за каблуков — на гладком мраморе плитки в них бегать было бы травмоопасно.
— Я? — с самым невинным видом переспросила приближающаяся синеглазая угроза. — Совершенно ничего не делаю… пока.
— Слушай, Стужев, — я начала отступать к двери, — это уже перебор, не находишь?
— Нет, — весело ответил он, делая еще два шага ко мне.
— Саша! — рванув к двери, подергала ручку и поняла пренеприятное — заперто. — Слушай, тебе еще не надоело?!
— Нет, — прошептали у меня над ухом и мгновенно прижались к моей спине всей мускулистой грудью.
— Ну, Саша, — откровенно заныла я, — ну в третий раз — ну это уже издевательство!
— Во второй, — невозмутимо прошептал наглый покушатель на всю меня, скользя ладонями по моим бедрам.
— Да? — прошипела я. — А утром в постели это что было?
— Разогрев, — хмыкнул он.
— Да? — У меня от возмущения слов не хватало. — А в ванной?
Его пальцы пробрались под юбку и с явным наслаждением пробежались по не утянутой чулками коже.
— В ванной… эм… тяжелая и упорная работа по возврату эротических кредитов. Надеюсь, ты оценила мои старания?
— Саша, — я затаила дыхание, едва он пробрался к краю белья и теперь вовсю изучал тактильные ощущения от кружев, — а давай я оценю завтрак, а?
Меня молча развернули, вынуждая взглянуть в затуманенные от страсти сине-серые глаза, и склоняясь к моим губам, Стужев хрипло прошептал:
— Ритусь, ты меня с ума сводишь.
— Слушай, Стужев, это вообще уже не смешно! — заорала я.
— Маргош, — на меня так обиженно посмотрели, что мне стало стыдно. Этот гад только того и ждал, чтобы, убив дорогущее белье одним движением, коварно прошептать: — А кто тут смеется?
Сижу и злюсь. Реально злюсь. Заискивающие взгляды, тирамису собственно кощеевского приготовления, маскирующееся под «Графские развалины», чашечка чаю, нежные поцелуи и обещания больше до обеда ни-ни — не действуют.
— Стужев, ты маньяк! — в сердцах выдала я.
— Маргошик, это не я, это все платье, — хоть бы врать научился, гад.
— Злодей озабоченный! — не унималась я.
— Злодейски озабоченный? — посмеиваясь, переспросил Князь.
Молча и хмуро смотрю на некоторых. У некоторых ни капли раскаяния, зато убойное оправдание имеется:
— Рит, — Стужев подался вперед, накрыл ладонью мои нервно постукивающие пальцы, — у нас, кстати, медовый месяц, мы вообще, по идее, не должны из постели вылезать.
Весомый аргумент, да. Я молча отдернула руку и отвернулась.
Кое-кто плавно поднялся, обошел стол, развернул мой стул, сел передо мной на корточках и сидит, сволочь, и улыбается! Появилось непреодолимое желание пнуть его.
— Ритусь, о моем поганом характере ты знала, — напомнил Кощей-младший.
Даже не смотрю на него.
— Ри-и-и-ит.
Вообще не смотрю. И не буду! Няшка озабоченная.
— Уйду я от тебя, Стужев, злой ты! — не сдержалась в итоге. — И озабоченный! И злой! И…
В двери осторожно постучали. Не поднимаясь, Князь крикнул:
— Входи, Генри!
Скелет приоткрыл дверь, заглянул, после решительно подошел и протянул несколько распечатанных листов. Саша, все так же сидя предо мной, взял, просмотрел, после отослав дворецкого, глянул на меня и предложил:
— Хочешь со мной на разборки?
Хмуро смотрю на него.
— С водяным разобраться нужно, охамел слеганца, — и взгляд на меня такой выжидательный.
Молчу.
— А я тебе мороженое куплю, — начал откровенно искушать Стужев.
Все еще молчу.
— Или колечко с изумрудами и сережки такие же, а? Продолжаю молчать, но уже с трудом пытаюсь сохранить невозмутимый вид и не улыбнуться.
— У тебя взгляд потеплел, значит, простила, — заметила няшка наблюдательная. — Ритусик, ну извини, сорвался.
Вот теперь я на него посмотрела, внимательно. А Стужев, вместо раскаяния, с самой нагло-невинной улыбкой выдал:
— А какой реакции ты ожидала, натянув это платье? Это все равно что вишенка поверх пироженки, и тут уж сыт или не сыт, а все равно хочется.
— Стужев, я не пирожное! — разозлилась окончательно.
— Я знаю, — с самым честным взглядом подтвердил он. — Ты куда как вкуснее, серьезно. — На четко очерченных губах расплывается очередная очень многозначительная улыбочка и уже чуть тише и проникновеннее: — Кстати, я говорил, что ты когда сердишься…
— Сашенька, — я подалась вперед, почти коснувшись носом его носа, — когда я надеваю красивое платье, я хочу услышать про то, какая я красивая! И увидеть в твоих глазах восхищение. Восхищение, понимаешь, а не порчу моего белья и одежды!
Дверь приоткрылась, прекращая монолог оскорбленных и супружеским долгом замученных, влетел Прив с букетом маленьких белых розочек, которые веткой росли. В смысле, с букетом! К которому была прикреплена открытка! Подлетел к Стужеву, передал и мгновенно умчался прочь. Кощей-младший с некоторой осторожностью открыл послание, прочел, просиял и с самым торжественным видом вручил мне цветы. Молча взяла, естественно, сразу потянулась к открытке, открыла, прочла:
«Любимая, прости, я не хотел!»
— Ты-то как раз хотел! — обиженно заявила я, поднеся цветы к лицу и вдыхая аромат.
— Малыш, я тебя всегда хочу, я с этим уже смирился. — Саша рассмеялся, встал и, обойдя стол, вернулся к завтраку.