Обещания нужно выполнять.
— Тогда на сегодня ты свободен. Мой человек наведается к тебе этим вечером, сообщит о времени завтрашней встречи. — И не только, ибо гонять отдельного сотрудника ради того, что можно просто сказать по телефону будет только дурак.
А на дурака Андрей Ворошилов не походил.
— Благодарю. Господин обер-комиссар, госпожа комиссар, господин директор, Виктор Васильевич… — Я вновь отделался одним кивком, перечислив имена и обозначив, что прощаюсь со всеми. Заодно это позволило мне привлечь к себе направленное внимание, восприняв испытываемые всеми присутствующими эмоции. «Господин директор» находился в глубоких раздумьях, и на меня как будто бы не злился. Ощущение, словно он просто принял факт наличия проблемы, и теперь пытался её решить. Виктор Васильевич источал смирение и нечто вроде ощущения подтверждения собственных предположений. Никак ждал, что я поступлю именно так. Обер-комиссар… Он был зол, и не в последнюю очередь на присутствующего сейчас в кабинете человека, несущего ответственность за всю академию. Не фонила только Белёвская, но оно и понятно: закрылась наглухо.
Я бы сам так сделал, если бы мне было важно скрыть даже слабенькое эхо эмоций. Но сейчас то, что я «вымывал» наружу должно было послужить лишним доказательством моей искренности в глазах другого телепата, да и полностью исчезать из ментального восприятия я пока не умел. А надо научиться, ведь это, по сути, позволит мне стать невидимкой для других менталов. Неслабое подспорье будет всюду, где бы я по итогу не оказался. Хоть на войне, хоть в спецслужбах каких.
Последнее, впрочем, наиболее вероятно.
Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мой путь лежал в центральный холл, где меня дожидалась как минимум Ксения, а как максимум — и остальные…
Глава 16Закулисье и то, о чем не всем положено знать
— Итак… — Обер-комиссар дождался, пока дверь с той стороны захлопнется, и нарастил толстую воздушную прослойку, отделяющую кабинет от коридора. — Господин Зубов, вам есть, что сказать по этому поводу?
— Юноша скор на суждения, господин обер-комиссар. Травля… имела место быть, но её поддерживало слишком большое число дворянских родов. Любая попытка соблюсти закон в нашем случае могла привести к движениям, не нужным Его Императорскому Величеству. Вы и сами должны это понимать куда лучше нас, так что я, возможно, зря распинаюсь. — Внешне немолодой мужчина не выказывал особых признаков беспокойства, и держался вполне себе уверенно. Разве что взгляд его то и дело пытался уплыть куда-то в сторону, не выдерживая столкновения с холодной сталью в глазах обер-комиссара, да пальцы подрагивали, словно у оказавшегося лицом к лицу с хищником пещерного человека.
— Так могло быть в первый месяц, господин директор. Но что помешало вам остановить это после, когда гнев родственников погибших ослаб?
— Я намеревался поспособствовать переводу Ксении Алесеевой в Петроградскую академию, но недооценил упорство девочки. А дальше… — Директор опустил веки, тяжко, совсем по-старчески вздохнул. — Как и сказал юноша, это было преступное попустительство. Я признаю свою в том вину, и готов понести заслуженное наказание.
Обер-комиссар едва заметно ухмыльнулся. Не в первый, да и не в последний раз на его памяти преступившие закон люди предпочитали расписаться в содеянном и согласиться добровольно сложить полномочия, попутно оказав максимально возможную помощь следствию. Потому что в противном случае наказание их грозило увеличиться в разы соразмерно тому, какую работу пришлось провести компетентным органам. За границей такой подход считали неоправданно жестоким, но на огромных территориях Российской Империи он всецело оправдывал себя.
— Рассчитываю на ваше содействие в процессе проведения расследования, господин Зубов. Анастасия, забери господина Зубова и вызови оперативную группировку, пусть заходят и начинают опросы. Суть дела передай командирам отделений лично. — Несмотря на расслабленный голос, обер-комиссар сохранял полную сосредоточенность и был готов к чему угодно. Но экс-директор, похоже, действительно не имел намерения сопротивляться, здраво оценивая шансы «гражданского» псиона против двоих, а то и трёх боевиков. Он поднялся следом за девушкой, и позволил вывести себя в коридор. — Теперь вы, Виктор Васильевич.
— Я, господин обер-комиссар. — На губах мужчины растянулась неясная улыбка. — Ошибся, признаю. Положился на свой опыт вопреки уникальности прецедента, и посчитал, что всесторонне опасного псиона следует начать обучать как можно раньше во благо безопасности окружающих.
— Вы могли изолировать Геслера хотя бы на первое время. — Без особого энтузиазма произнёс обер-комиссар, будто бы уже вынесший для себя конкретное решение и по этому «делу» тоже.
— В силу его возраста и продемонстрированных личностных качеств я счёл изоляционные меры неэффективными. Он и в последнем разговоре с вами недвусмысленно указал на нежелание запираться в четырёх стенах.
— Моя «любимая» эксцентричность всякого более-менее сильного псиона. — Обер-комиссар поправил фуражку и усмехнулся. Теперь, когда в кабинете не было Артура и Алексея Михайловича, он мог говорить чуть свободнее, чем раньше. Почему? Потому что он знал Виктора Васильевича, который уже работал в академии, когда ещё молодой и полный энтузиазма студент Ворошилов наводил шороху в стенах альма-матер. — Но желание псиона в нашем с вами случае не играет никакой роли. Геслер показался мне достаточно разумным человеком для того, чтобы внять логичным аргументам и пересилить своё «не хочу» хотя бы на месяц.
— Если озвученное ранее не воспринимается в качестве аргумента, то у меня не остаётся иного выбора, кроме как признать свою вину. — Виктор Васильевич развёл руками и по-доброму усмехнулся.
Обер-комиссар тяжело вздохнул.
— Вам вменяется лёгкой степени халатность, Виктор Васильевич. В силу вашего положения и заслуг перед отечеством, я только устно накладываю на вас ограничения на передвижение. Также вы обязуетесь по первому требованию прибыть туда, куда укажет следствие. — Будь у уполномоченного вершить правосудие такое желание, и озвученное преступление было бы совсем иным. Начиная от халатности тяжёлой степени, и заканчивая превышением служебных полномочий в пользу договорённостей с дворянским родом, которому стал интересен Геслер. Но ситуация складывалась таким образом, что к серьёзным последствиям действия Виктора Васильевича не привели, так что обер-комиссар решил не рубить с плеча. Последняя услуга старому наставнику, так сказать. — Помимо этого, особая комиссия может добавить что-то «от себя». Прибудет она завтра.
— Что ж, в сложившихся обстоятельствах это лучший итог из всех возможных. Я могу идти?
— Да. — Обер-комиссар кивнул. — Ректор в своём кабинете?
— Должен быть.
— Хорошо. Прямо-таки замечательно… — Мужчина широким шагом подошёл ко входной двери, распахнул её и вышел в коридор, шуганув студентов, проходивших мимо и не ожидавших появления человека в форме старшего комиссара отдела, вызывающего опасение у всех более-менее перспективных псионов. — До скорой встречи, Виктор Васильевич.
Ответственный за работу со студентами не стал ничего говорить, выйдя в коридор и проводив взглядом широкую спину бывшего ученика. Ему сильно повезло с тем, что сюда прибыл именно Ворошилов, так как кто-то другой мог и не проявить такой мягкости. Нет, решение одного обер-комиссара не обезопасило Виктора Васильевича окончательно, но дала ему солидный шанс оправдаться и сохранить за собой нынешний пост, привилегии и доброе имя. Что с учётом допущенной ошибки уже очень и очень немало: головы порой снимали и за меньшее.
Потратив на раздумья пару минут, умудрённый опытом боевой псион первого поколения ступил в коридор, заперев за собой кабинет: благо, опытному телекинету для этого не нужно было даже напрягаться. Впереди его ждал напряжённый, полный дел день, исход которого нельзя было предсказать сколь-нибудь точно…
Немногим ранее, центральный холл главного здания академии.
Сам разговор занял совсем немного времени, так что меня, похоже, даже «потерять» не успели. Ксения стояла у своей любимой стены меж массивных резных колонн, но смотрела не наверх, где на фреске всё ещё пятном выделялось место её отца, а на нестройные потоки студентов, снующих по лестницам. Цеплялась за них взглядом, фонтанируя то сожалением и тоской, то тёплой ностальгией, то неприязнью и ярчайшим гневом. Я мигом ухватился за эту возможность, ускорив сознание и начав сопоставлять её взгляды с эмоциями, формируя, так скажем, основу «списка своих-чужих». Понятное дело, что в таком виде список этот в дело не пойдёт, но с чего-то же надо было начинать?
Вот я и начал, в течение десяти минут не только запоминая лица, но и разбираясь со своим сознанием, рассортировывая всё «по полочкам», избавляясь от ненужного и поднимая на поверхность самое важное. Это всё равно пришлось бы делать, просто сейчас выпала хорошая возможность не заниматься тем же самым во время разговора, когда лично мне хотелось бы всецело сконцентрироваться на своих собеседниках, окружении и приятном общении. И простоял бы я так ещё долго, если бы девушка не обернулась и не заметила меня, подпирающего спиной стену чуть в стороне от венчающей лестницу арки. Пришлось «отлипать» и выдвигаться ей навстречу, отложив завершение дел с собственными мозгами на потом.
— Ты долго там стоял? — Спросила девушка, чуть наклонив голову и начав тем самым напоминать маленькую экзотическую птичку.
— Не засекал. Просто нужно было рассортировать мысли в голове и кое-с-чем определиться. — Я очень надеялся на то, что обер-комиссар, как и положено имперским службам, не будет особо распространяться среди лиц непричастных касательно источника переданных ему воспоминаний. Потому что иначе мне придётся объясняться с Ксенией, будоража в ней те воспоминания, а этого делать мне не хотелось. — Ты одна, как я понимаю?