— Наши аналитики иного мнения, Ваше Величество. Не сочтите за угрозу, но если конфликт, всё же, случится, в течение года Российская Империя расколется по меньшей мере на три части. И это при наихудшем для нас и наилучшем для вас исходе. Мы располагаем достаточными силами для того, чтобы подавить любое сопротивление в прямом противостоянии. — Тишина была Ксингу ответом, так что он спокойно продолжил. — Но есть и другой вариант, который, я уверен, будет предложен вам ОМП в первую очередь…
— Предложен? Тот самый ультиматум, о котором меня просветили ваши захваченные офицеры ОМП? — Император даже не дослушал. — Ни один правитель в здравом уме не пойдёт на такое. Вы можете запросить автономию и право самостоятельной работы на территории империи, но претендовать на наших учёных, инженеров и прочих специалистов вы не в праве.
— И тем не менее, в качестве частей единого механизма все эти люди принесут куда больше пользы, Ваше Величество. Вы не хуже меня знаете, в какую пропасть летит наша планета, и сколько времени отделяет цивилизацию от краха.
Алексей Второй молчал недолго. Но, всё же, молчал, что при его псионических возможностях указывало скорее на тяжёлые раздумья, нежели на выслушивание советов со стороны.
— Если мы хотим достигнуть компромисса, глава Ксинг, вам тоже придётся чем-то поступиться. Пока же я вижу лишь, что вы решили убедить меня в том, что ОМП признают исключительно язык силы. — Цао вздохнул бы, да только под таким вниманием с той стороны экрана вдохнуть полной грудью как-то не выходило. — Я готов принять ОМП как самостоятельную организацию, и, вероятно, даже уступить имущество Империи, которым пользовались ваши сотрудники. Но СВОИХ людей я не отдам. Совместная работа — да, но не более того.
— Именно это я и хотел от вас услышать, Ваше Величество. — Лёгкая улыбка пролегла на лице Цао Ксинга. — Если бы я не считал необходимым в таких делах идти на компромиссы, этого разговора просто не было бы. Могу я попросить вас оформить перечень всего того, в чём вы уступать не готовы, и такой же список с перечислением вопросов, подразумевающих обсуждение в широких рамках?
— От ОМП потребуется аналогичный документ, если мы хотим прийти к соглашению в разумные сроки. — Император степенно кивнул. — Но не думайте, что мы сможем заново «подружиться». Не все мои подданные готовы прогибаться под гнётом необходимости, и многие считают вопиющим сам факт вашей, кхм-кхм, «революции»…
— И не думал, Ваше Величество. Я официально свяжусь с вами сразу после того, как будут готовы документы с нашей стороны.
— Договор, глава Ксинг. Есть ещё вопросы, требующие сиюминутного внимания?
— К счастью, таковых более нет.
— В таком случае я предлагаю закончить на этой ноте. С вами приятно работать, Цао Ксинг.
— Взаимно, Ваше Величество…
Сеанс связи оборвался, экран померк, а глава восточного отделения ОМП, наконец, позволил себе выдохнуть. Всё прошло намного лучше, чем ожидалось, и Император не воспринял его слова в штыки, как предполагалось. Но недвусмысленно намекнул на наличие «оппозиции», готовой броситься на ОМП с кулаками при первой возможности. Конечно, кое-что ещё потребуется уточнить, но, вероятно, бессменный правитель Российской Империи не расстроится, если зачинщики бесследно исчезнут.
Но этот и несколько других вопросов необходимо обсудить на собрании, а не обмозговать самостоятельно. Ксинг и так уже сделал слишком много, и взвалил на себя ответственность, так сказать, не по рангу, за что ответит уже через пятнадцать минут.
Скрывать предпринятый шаг от товарищей и союзников он не собирался изначально, разумно полагая, что именно с утаиваний и недоговорок начинается развал любой системы…
Глава 23Выше только Боги
Время не имеет значения.
Даже мне сложно представить, каково это — не обращать внимания на его постоянное и неотвратимое течение. Потому что всё, что я имею, всё, о чём думаю, весь окружающий мир — всё это жёстко привязано ко времени. Можно исказить пространство, но не время. И остановить его по-настоящему тоже нельзя, как, впрочем, и ускорить. Объективное течение времени неумолимо и постоянно, что одновременно и благо, — хоть что-то стабильное в этой жизни, — и бедствие для тех, кто алчет выйти из-под его власти.
Правда же такова, что нет ничего, что вышло бы из-под «юрисдикции» времени.
Ибо сначала было время, а уже после — всё остальное.
Во многом именно по этой причине старательно мимикрирующий подо что-то понятное мне Гость и стал казаться таким чужеродным спустя где-то сутки. Мы долго и много говорили, так как нам было, что обсудить. Я выяснял всё до мелочей, пытаясь углядеть неточности и оговорки там, где их по итогу не оказалось, а Гость…
Он вовсю оправдывал свои же слова о том, что время для него значения не имеет вовсе. Когда я раздумывал и молчал, он недвижимой глыбой восседал на своём камне в позе древнегреческого мыслителя. Несколько раз его силуэт исчезал на мгновение или несколько секунд, а реальность вздрагивала, ибо мощь Гостя искажала само пространство. Как он ответил на единожды высказанный вопрос, за время своих исчезновений он улаживал какие-то свои дела.
Десять секунд в сумме на всё про всё, вероятно, в другой вселенной — это даже для меня перебор.
Так или иначе, но в отшельничестве мы провели как бы не треть месяца. У меня не единожды возникали мысли о том, что, возможно, стоит всё же прерваться и заняться делами, но опасение лишиться этого шанса, потеряв расположение Гостя, пересиливало все прочие доводы.
Я не понимал его логики и того, что и как он во мне изучает, и не является ли его здесь нахождение мимолётной прихотью, когда стоит только мне пропасть из поля зрения, как он вернётся в свой многомерный, сложный и пронзающий вселенные насквозь поток существования мир.
Я брал от ситуации всё, приняв все риски и заранее смирившись с потерями. А потери, как бы мне ни хотелось иного, были. Ноосфера стенала, отражая эмоциональный и мыслительный окрас всех происходящих в мире событий. Планета уверенно тлела и кое-где даже полыхала. Всё, что я только мог упустить из-под своего контроля, было упущено. Возвращение же себе браздов теневого управления виделось мне задачей околоневозможной. ОМП как будто бы взялись за реорганизацию самих себя, а преступные синдикаты и ушедшие в тень корпорации после теракта были выжжены огнём и мечом, не найдя спасения в силу разрозненности и моих прежних действий, направленных на устранение всех действительно опасных криминальных боссов.
Возвращать было нечего. Разве что строить с нуля, но это процесс отнюдь не быстрый, да и не такой эффективный.
С другой стороны, теперь мне, вероятно, всё это просто не было нужно. Та мощь и те возможности, о которых вещал и которые демонстрировал Гость, позволили бы мне навести порядок на планете если не по щелчку пальцев, то в очень даже разумные сроки. Ну а если принять за данность тот факт, что он не лгал мне, и выбрать существование в бренной оболочке…
Тогда Земля обречена.
Не было ещё мира, который не утонул бы в Пси и не вымер. Чудовищному механизму эволюции, истребляющему тысячи тысяч миров ради рождения одной сверхсущности, не было нужды сохранять в целостности хотя бы одну планету из всего этого множества. Как растение рано или поздно увядало, сбросив семена, так и планеты гибли в попытках исполнить своё предназначение.
Но я, приняв неотвратимое, пока ещё мог спасти свою Землю. Хотя бы её, пусть даже ценой, неподъёмной для человека. Я думал, что моя человечность давно канула в лету, но Гость на примерах продемонстрировал обратное. По своей сути я оставался человеком, хоть и «отмасштабированным» в соответствии с новыми возможностями.
Медленно сходящим с ума, держащимся лишь за счёт цели-якоря человеком.
Гость весьма доступно объяснил, почему такие как я обычно сходят с ума, и картина эта была самой что ни на есть неприглядной.
«В норме» у одарённого мозг как орган выполнял скорее роль якоря-привязки для энергетической части разума, и дублировал всё то, что происходило в последнем. Пропадал мозг — пропадал якорь, и псион закономерно умирал, не имея сил на поддержание себя в сугубо энергетической форме.
В моём же случае мозг резко перестал справляться со своей работой. Привязка канула в лету первой. Следом начались проблемы с дублированием всего того, что происходило со мной настоящим. Физический орган просто не вывозил нагрузки, и в последствии скорее гадил, чем помогал. Каналы, связывающие мозг и разум, от такого обращения получали накапливаемые повреждения, а уже они, в свою очередь, начинали сбоить, проводя сигналы не от разума в мозг-дублёр, а наоборот.
А уже этот процесс и должен был со временем, — весьма быстро притом, — привести к безумию.
Мне крупно повезло, что по неким причинам мой мозг не успел навредить достаточно для того, чтобы у меня не осталось шансов на удачную смену формы существования. Причина пока была не ясна даже Гостю, а я и вовсе мог только гадать на кофейной гуще, отталкиваясь от собственных ощущений. Всё же, разум был моим, мозг — тоже моим, а со стороны, как известно, видно далеко не всё.
Что я считал самым забавным, так это то, что от печальной участи подобных мне обычно спасала такая банальщина, как смерть. Не просто так одним из условий эволюции являлась, фактически, гибель физической оболочки, от которой предлагалось осознанно отцепиться, находясь в коме.
Иными словами, если бы меня сразу после стазиса сбил автобус, то я бы, вероятнее всего, не погиб бы, а начал эволюционировать. Правда, в таком случае процесс был бы не столь быстрым, — что такое три года? — и мог растянуться на века, но в конечном счёте на вымершей и мёртвой земле проклюнулась бы новая форма жизни. Без личности и прошлой памяти, конечно, но это — следствие неконтролируемой смены формы. По аналогии с домом, который можно снести и построить новый, а можно взять старую постройку за основу, предварительно ту отреставрировав.