Старик поджал губы, отвернулся и устремил свой взгляд куда-то вдаль, словно бы за линию горизонта, туда, где тучи клубились над морем тёмной пеленой. Где воздух дрожал от затухающего жара, настолько же равнодушного, насколько равнодушным было само небо.
— Вы, юнцы, не видели, как рушились и полыхали провинции на юге, как вспыхнул Шибам, став «сердцем» сепаратистов. Они не будут ждать, пока мы доберёмся до безопасного места и наладим связь с родиной. Вы же… Всё это следствие страха. И ваша трусость питает его. — Старик опустил веки, зажмурившись. — Я зря прибыл сюда. Очень зря. Мне стоило остаться там, с нашим народом. Но ещё не поздно это исправить. Я возвращаюсь, а вы… делайте, что хотите.
Старик развернулся, и уверенным, насколько позволял возраст, шагом направился к далёким автомобилям. Вместе с ним назад двинулись его помощники и телохранители, недобро зыркающие на оставшихся советников, которые годились гласу Юга во внуки.
— Не исключаю, что это даже к лучшему. Старый Джамаль сможет на месте решить все те вопросы, которые непросто будет проконтролировать дистанционно. — С напускным равнодушием произнёс Хусейн, глядя вслед старшему члену внутреннего круга Собора. — И народу будет легче, если они смогут знать, что не весь Собор покинул страну.
— Может, мы и правда ошибаемся, Хусейн? — Худощавый посмотрел на коллегу странным задумчивым взглядом. — Стоит ли прятаться за флагами других держав, рискуя растерять всё то, что наши предшественники большой ценой заполучили в череде священных войн? Если воронка не остановится, конец так или иначе, но наступит для всех.
Хусейн молчал, и отвечать не торопился. Ветер шевелил края его накидки, а где-то за спиной пронзительно кричала чайка. Весьма уместно, словно сама природа подала резкий сигнал тревоги. Молодой советник обернулся, глядя на горизонт, но видел не море и тучи, а перекрёсток множества судеб: своей, народа Калифата, Маджида и Джамаля, многих других людей.
— Трусость… — Произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — … это не когда ты бежишь. Трусость — это когда ты знаешь, что нужно делать, но откладываешь, бежишь от момента принятия решения со всех ног. И молишься, чтобы кто-то другой принял решение за тебя.
Хусейн обернулся к своему собеседнику, окинув взглядом молчаливых помощников и напряжённых телохранителей.
— Мы не трусы. Но, возможно, мы… размякли, вбив себе в головы, что человеку не должно идти против катаклизма. Так привыкли к тому, что у нас есть Собор, армия, псионы и богословие, что утратили стержень, когда всё это как будто бы стало бесполезно. Из-под наших ног уходит земля, а вместе с ней — и старый порядок.
— А вместе с ними и старики. — Скрепя сердце произнёс худощавый. — Их принципы. Их ритуалы и клятвы. Их проклятые «четыре единых стороны света».
Он сказал это без ненависти, без гнева, без иронии. Его слова пропитывали лишь прорвавшиеся наружу усталость, неуверенность и страх. Даже плечи его чуть опустились, и на лице впервые за всё время появилось нечто похожее на растерянность.
— Не знаю. — Наконец выдавил из себя он. — Я не знаю, что правильно, а что нет. Мне казалось, что ответ очевиден, но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы у Калифата остался стержень. Что-то или кто-то, способный удержать разваливающийся на части дворец и, возможно, отстроить утраченное заново.
— Тогда, брат, мы вынуждены признать, что мы спасали не Калифат и не Собор. Мы спасали себя. — Хусейн повернулся, сделав шаг к трапу ближайшего борта. — И всё, что мы можем сделать — быть честными с самими собой, когда будем выстраивать новое будущее из обломков. Отменить взлёт. Заглушить двигатели. Все борта остаются. Мы возвращаемся в столицу.
Хусейн бросил взгляд на Маджида.
— Ты с нами?
— С вами. — Худощавый отрывисто кивнул. — Мы нужны здесь. Джамаль был прав: в нас говорила трусость.
Моторы самолётов начали замолкать по одному, а от трапов почти сразу потянулась сначала нестройный, но набирающий мощь поток тех, кого Собор намеревался вывезти с собой: средний круг, помощники и советники, старшие чиновники из лояльных им. Механический гул машин затих, но ему на смену пришёл другой, человеческий: люди роптали, ибо многие из них протестовали против отмены бегства.
Кое-кто из военных растерянно переглядывался, кто-то схватился за связь, отдавая новые приказы: Собор требовалось вернуть обратно в целости и сохранности, а с учётом возросшей активности сепаратистов требовалось привлечь огромные силы.
Хусейн заметил это, и, взглянув на ближайшего офицера, тарабанящего что-то по рации, прикрикнул:
— Донесите в Сана: Собор возвращается. Пусть укрепляют дворец!
Сана, древняя столица Йемена, пережившая осады, революции и удары с раскалывающихся небес, была настоящим символом. И только сейчас и Хусейн, и Маджид поняли, чего они лишились бы, захвати город сепаратисты.
А на краю аэродрома, уже почти у самых машин, Джамаль остановился. Ему донесли об отданном приказе, и он, застыв на мгновение, обернулся. Неспешно, будто бы опасаясь увидеть что-то, что ему не понравилось бы… или наоборот. Его старческий взгляд нашёл Хусейна и Маджида, что вместе со своими свитами уже двигались в его сторону плечом к плечу. Не «юнцы», как он назвал их в порыве сдерживаемого гнева. Советники. И теперь — его преемники не по крови, но по долгу.
Джамаль не улыбался ни лицом, ни губами. Но его взгляд говорил сам за себя. Сдержанное, почти неуловимое, но искреннее одобрение промелькнуло в его глазах, прежде чем он вновь отвернулся к ожидающему автомобилю, первым забираясь в салон машины.
Хусейн подоспел вторым, и, обернувшись через плечо, ободряюще кивнул Маджиду, который до сих пор выглядел неуверенно.
— Мы не ошиблись, брат. В Сана. — Он похлопал подошедшего товарища по плечу. — Мы возвращаемся домой…
А в это время высоко в небе, невидимый, неслышимый и необнаружимый, за ними пристально наблюдал Аватар, словно переплетение нитей разбирая прошлое каждого советника. Геслер лишь смотрел и читал, но не вмешивался. И тем не менее, эти люди всё равно приняли такое решение. Тяжёлое, но правильное в долгосрочной перспективе.
И это же значило, что Южный Калифат как нельзя хорошо подходил на роль опорной точки Аватара на востоке.
Точки, в которой он вновь объявится после столь продолжительного отсутствия…
//
Пара примечаний по тексту.
Сана — не склоняется. Как Сочи, например, так что это не ошибка.
Калифат/Халифат — это суть одно и то же, разное написание.
Глава 5Судьба, решающаяся посреди выжженной равнины
Пыльная равнина, выжженное полотнище которой тянулось до самого горизонта, со стороны казалась совершенно безжизненной: редкие камни и сухощавые деревья лишь усугубляли тоскливое впечатление, складывающееся при долгом наблюдении за ней. Монотонный пейзаж не способствовал жизнерадостности, ибо казалось, что кроме пауков и ящериц на многие километры вокруг нет никого живого. И песок здесь не был мягким и текучим, как на побережье или у берегов реки. Он скрипел под шинами, отчаянно пытаясь стесать резину, забиться в каждую щель и заклинить любые механизмы.
Дорога, если её вообще можно было так назвать, представляла собой печальное зрелище: растрескавшийся асфальт, испещрённый вдавленными следами от старой бронетехники. Она петляла среди невысоких холмов по одной ей ведомой логике, и тянулась на многие десятки километров: территории Калифата никогда не отличались высокой заселённостью. Население было достаточно велико — почти полмиллиарда человек, но вот сконцентрированы они были, по большей части, в городах и крупных, цельных поселениях сельскохозяйственного назначения.
Итогом такого распределения стали безжизненные пустоши, до которых у кого-то доходили руки только в случае обнаружения новых залежей нефти или иных ценных ресурсов.
Хусейн сидел у самого окна автомобиля, сквозь три слоя бронированного стекла вглядываясь в горизонт. Позади мчалась машина Маджида с охранением, впереди — Джамаля, как старшего и выдвинувшегося первым. Группы транспорта двигались на небольшом удалении друг от друга — так они решили снизить риски в том случае, если сепаратисты всё же успели сориентироваться и приготовить засаду на пути членов Собора. Вероятность этого была невелика, но никто не недооценивал тех, кто уже не один десяток лет по-крупному вредил легитимной власти Южного Калифата.
Тем более, что старший советник Севера на связь так и не вышел, а все попытки связаться с его людьми пропали втуне. Это нервировало Хусейна, потому как он, как и все члены Собора, привык к тому, что под удар обычно попадает кто угодно, но не внутренний круг. А сейчас они даже в должной мере не подготовили охранение, сделав ставку на скорость и незаметность: всего несколько машин на каждого советника и минимум охранения. Да и сам отъезд был инициирован без какой-либо подготовки…
— «Что, впрочем, не помешало врагам добраться до одного из нас». — Мысленно произнёс мужчина, выжимая из своего скромного телепатического дара все соки. Сейчас он мог сосредоточиться, так что зона его восприятия с пары метров возросла до пары десятков. Мало, но Хусейн умел манипулировать областью покрытия псионического дара, точно радар сканируя всё вокруг узкой «полосой».
Был ли в этом смысл, учитывая наличие в колонне штатного псиона с ментальными силами? Едва ли. Но как метод самоуспокоения и приведения мыслей в порядок подобное занятие подходило лучше всего.
И только потому, что Хусейн был сосредоточен на контроле псионического дара, раздавшийся в его голове голос не шокировал мужчину, но заставил напрячься, сжав подлокотники кресла.
— «Не дёргайся лишний раз, Хусейн. В семнадцати километрах впереди, там, где дорога поворачивает прямо на закат, конвой поджидают сепаратисты. Ваш „пропавший“ товарищ не настолько мёртв, как вы считаете».
Хусейн шумно выдохнул, понимая, что его разум открыт перед неизвестным словно книга, содержимое которой без усилий воспринималось любым образованным человеком. И самым жутким было то, что даже со своим незначительным даром мужчина ощущал подавляющую, всеобъемлющую мощь неизвестного, вторгшегося в его разум. Тот был куда мощнее телепата пятого ранга из Индии, с которым Хусейну довелось однажды поговорить и обменяться опытом. И таких людей по всему миру было настолько мало, что на ум советнику пришёл только один.