– Ну и ливень будет! – сказал он. – Ненавижу воду. За последние два года куда ни глянь – вода и вода… Ненавижу. Я уже часы считал, когда мы окажемся в замке герцога. Представляете? Сухо, вокруг поля и деревни, город… И никаких болот.
И тут началось. Громко хлопнули ставни. Сквозняк промчался по комнате. На двор перед домом, на деревья, на весь остров ринулись потоки воды. Слепили молнии, казалось, что они раз за разом ударяют где-то совсем рядом. Вековые ели изгибались под напором ветра, как тростинки. Косой дождь хлестал в комнату, на полу сразу образовалась лужа. Арбур подбежал к окну и, борясь с ветром, закрыл ставни. Стало темно. Камин лишь загадочно мерцал, но почти не давал света.
Рианон с наслаждением смотрела на всполохи и угли. Будто вернувшись в детство, вообразила себе, что это расстелилась перед ней карта звёздного неба из тех, что составляли астрологи столичного университета. Или вспышки пламени больше похожи на диковинных животны? На память пришла ещё со Старой Земли легенда о Дикой охоте, которую она прочитала совсем недавно, уже в Шенноне. Страшна единственная ночь в году, когда изгнанные старые боги вырываются из заточения. Пронесётся лишённый силы прежний владыка. С громом ступает он по воздуху, над городами и лесами, полями и реками. За ним мчится свора призрачных пламенноглазых адских псов. Алчут они душу любого, неосмотрительно покинувшего кров после заката. Страшна ночь, когда с воем ветра сплетутся звук рога и яростные крики загонщиков. Страшна ночь, когда Дикий охотник преследует свою дичь. И пусть сегодня за окном грохот, ливень и молния – в этот раз по болоту летит Белая охота. Во главе её – ищейка, впереди несётся завет «каждому по делам его», с ней – острый ум и свет истины. И пусть преступивший закон человеческий и закон Божий, поднявший руку на родичей – трепещет.
Долго сидеть в полумраке и наслаждаться пламенем не получилось. Служанка принесла несколько свечей, Гарман лучиной зажёг их от камина. Когда огоньки разгорелись, в комнате посветлело, зато за окнами стало темно как ночью. Мэтр Фейбер так и остался сидеть в кресле. Он очень горбился, буквально за день постарел на годы. Служанка принесла отрез шерстяной ткани и заботливо накинула его на плечи. До Рианон донеслись негромкие слова:
– Холодно. Простудитесь, господин.
– Спасибо. Да, в грозу у нас всегда холодно.
Ищейка не к месту подумала, что, несмотря на погоду и темноту, охрана всё равно ходит по болотам. Ищет Кведжина… А в здешних краях и в солнечный день не всюду можно пройти. Но барон наверняка погнал своих людей без жалости. Виновный не должен заподозрить, что они уже знают: старший ученик чист.
Где-то в доме заверещал сверчок. Под его пиликанье Рианон неспешно принялась размышлять, как подтолкнуть Армана? Зачем было написано письмо?
Еле слышно, себе под нос, замурлыкала песенку:
Темнота. Луна светила,
Летний луг снегами скрыт.
И телега протащилась
Еле-еле в один миг.
В ней сидели стоя люди,
Молча, в шумной болтовне,
И вживую мёртвый заяц
На коньках скользил в песке.[2]
– Пойду посплю, — громко уведомил всех Гарман. – В такую погоду ничего нет лучше, как лечь, укрыться одеялом и ждать нового дня.
Брат и отец проводили его взглядами: первый – неприязненным, второй – рассеянным и потухшим. Ни от кого не укрылось, как Гарман смотрел на ухаживавшую за мэтром жену эконома. Наверняка, будь сегодня в доме Маника, они бы уединились в комнате молодого мастера. Дверь закрылась. Снова воцарилась тишина. Фейбер по-стариковски пожевал губами и заговорил негромким, усталым голосом:
– Это неважно, что пропала работа многих лет. Я считал Кведжина третьим сыном, а он меня предал. Вот что страшно.
Рианон осталась внешне бесстрастной. Мучительно было слушать жалобы пожилого мастера и не иметь возможности утешить его. Хоть как-нибудь намекнуть, что ученик не виноват. Фейбер продолжил, все так же тихо и безучастно:
– Не могу простить себе…
Рианон оторвала взгляд от камина. Нет, мэтр надумал не просто жаловаться и по-стариковски причитать. Тут было что-то другое. Если бы из комнаты ушёл Арбур, а не его брат… Ищейке пришлось сделать усилие над собой, чтобы не показать, как она заинтересована.
– Какая же вина? – выдавливая из себя сочувствие, спросила Рианон. Но при этом как бы случайно в голос вплелась нотка равнодушия.
Довольно отметила про себя, что Арбур расслабился, в глазах потух отсвет голодного хищника. Поверил: ищейка погружена в свои мысли, все её ответы лишь дань вежливости. Гостья поддерживает разговор только из уважения к возрасту собеседника.
– Когда мы начинали работу, – сказал Фейбер, – обуял меня страх и грех гордыни. Знал я, что опередил всех механиков. Испугался, что мои записи украдут, я не стану первым… Я решил зашифровать записи. Это была ошибка…
– «Лучше знание, нежели отборное золото, – процитировала Рианон. – Потому что мудрость лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею. Я, премудрость, обитаю с разумом и ищу рассудительного знания». Притчи, глава восьмая. Господь ненавидит злой путь и коварные уста, потому я не вижу ничего греховного, чтобы скрыть труд свой от нечестивых мыслями и намерениями.
Фейбер позволил себе горькую усмешку.
– Я вижу, бенедиктинцы вас хорошо учили в этой вашей школе Святого Арсения Великого. Но ошибка была в другом. Мне трудно оказалось шифровать одному. Я попросил его мне помочь… Кведжина.
Рианон вздрогнула. И тут же принялась хлопать себя по ноге, как бы стряхивая прилетевшую из камина и уколовшую искру. Вот оно! Тетрадь была зашифрована! Ещё подтверждение того, что не мог похитить записи человек посторонний, случайно увидевший тетрадь в руках мастера и соблазнившийся лёгкой возможностью обогатиться. И вот оно, объяснение письма. Не слышал никто разговора с Гарманом. Видимо, сразу выпытать у Кведжина шифр не получилось, преступникам понадобилось ещё время. А тут барон нашёл следователя и сообщил, что везёт его в поместье. Вот и пришлось спешно придумать и использовать фальшивое письмо. Запутать, выиграть хоть немного времени. Писал младший сын, а эконом подложил записку в книгу – он постоянно шастает по дому по мелким хозяйственным надобностям. Если кто и заметит его в кабинете, потом не вспомнит. Как не вспомнит, скажем, про стол или кресло. Каждый день видят, примелькалось.
Как бы сквозь толстое одеяло до сознания ищейки донеслось продолжение исповеди старого мастера. Он всё говорил и говорил, печально и неторопливо:
– Я сам дал ему в руки всё. Быть может, я сам этим навёл его на мысль о краже… Я, пусть невольный, но соучастник греха.
Рианон очень хотелось Фейбера оборвать, рявкнуть: никакой ошибки он не совершил. Скорее, наоборот. Спас тетрадь и, возможно, жизнь своего ученика. Но приходилось играть свою роль дальше.
– Возможно, – рассеянно отозвалась Рианон. – А возможно, и нет.
Но мэтра, видимо, очень мучила его вина.
– Вы считаете, что я виноват? – поинтересовался он.
– Кроме вас и Кведжина, никто не знал тайной записи? Ни один человек?
– Нет, конечно. И одного-то помощника много. Тайную запись должен знать только тот, кто шифрует.
– А кто знал, что тетрадь зашифрована?
– Это я ни от кого не скрывал, – старый мастер помолчал немного, пожевал губу и продолжил: – Всё равно, видите, к чему это привело?
Мысль окончательно оформилась. Преступник не знал шифра. Но знал, что тетрадь зашифрована. Убить Кведжина только ради ключа от потайного ящика он не мог. Нельзя и представить, что некто в одиночку набросился на Кведжина здесь, у самого дома, где спят брат и отец. Возможны шум, крики: механик или эконом – не солдаты, чтобы незаметно подобраться и оглушить жертву с первого удара. Ученика требуется связать, заткнуть ему рот, унести куда-то и спрятать. Виновен Калгар, но у него обязательно есть сообщник в доме. Едва закончится непогода – просеять главный остров мелким ситом. Кведжина не могли унести слишком далеко. Выпытывать у него шифр можно, лишь скрывшись ненадолго под видом хозяйственных дел. Длительное отсутствие сразу выглядит подозрительно. Хватать Калгара, и на дыбу: пусть отвечает, где они прячут Кведжина. Прислуга, для обвинения барону хватит и косвенных улик. Эконом – трус. Стоит его припереть к стенке – напомнить и про разговор весной, и показать рубашку, сделать вид, что всё знаешь… Расколется как миленький. Сдаст подельника, лишь бы самому уйти от петли.
– Пути небесные неисповедимы, – пожала плечами ищейка. В голосе жестяным дребезгом зазвучало раздражение, но старик этого не заметил. – Пока не свершится, никто из нас не знает точно, что и к чему приведёт.
– Думать, что ставший мне ещё одним сыном человек, – не обращая на неё внимания, продолжал Фейбер, – с которым я пережил веселье и горе, делился всеми мыслями…
Договорить до конца у него не вышло. Сквозь вой ветра и шум дождя до них донёсся отчётливый человеческий крик.
В комнате сразу стало тихо.
– Рядом, – неуверенно сказал Арбур. – И голос вроде знакомый.
– Где-то близко, – подтвердила Рианон.
Про себя же подумала: «Торопишься, мальчик. Не можешь ты разобрать сквозь шторм, чей там голос. Спешишь отвести от себя подозрения. Сейчас первый бросишься на помощь. И если что – Кведжина прирежешь. Вместе с Калгаром».
Арбур выскочил из комнаты, в темноте нашарил шаперон и уже натягивал его.
– Я проверю.
Не успел он открыть дверь, как с верхнего этажа раздался отчаянный крик Гармана:
– Сейчас!
Дом был богатый, везде – большие стёкла. Они мешали видеть чётко, потому лицо неизвестного человека на улице, особенно сейчас в грозу, казалось лишённой всякого выражения маской нихонского театра. А со двора уже раздавался шум. Гарман спрыгнул прямо из окна второго этажа. Грохнула входная дверь, Гарман принялся затаскивать в дом грузного мужчину, кажется, без сознания. Выглянувшая в сени Рианон заметила, что в спине у незнакомца торчит стрела. Он хрипло дышал, но был жив.