– Ты знаешь, Никита, – слова давались тяжело, но она очень старалась. – Я сегодня словно проснулась. Спала-спала, видела кошмарный сон, а потом раз – и проснулась! И я не знаю, как буду жить дальше. Я накосячила… – Он молчал, не мешал, и она была ему за это очень благодарна. – Но я попробую все исправить. Я не хочу туда, откуда вернулась, откуда ты меня вытащил.
Надо быть честной с самой собой. Остальным можно врать, но себе – ни в коем случае. Никита ее спас, за волосы вытащил из того грязного болота, в котором она барахталась все это время. Никита вытащил, а дальше она как-нибудь сама.
– Ты молодец, – похвалил Никита. Наверное, именно так он хвалит тех своих пациентов, которые после тяжелой операции идут на поправку. – Только, Эльза, это лишь начало пути. – А такое он пациентам тоже говорит? – Избавиться от зависимости не так просто, не нужно обольщаться.
– Я понимаю. – Она не кривила душой. Вот только бояться нужно не зависимости, не возврата к таблеткам. Ей нужно бояться того, от чего таблетки ее прятали. Или не от чего, а от кого?..
Потянуло холодом, сначала по босым ногам, потом по спине. Эльза поежилась. Теплым оставалось только колечко. Теплым и надежным, словно бы Эльза была лодкой посреди урагана, а колечко – якорем, не позволяющим утащить лодку в пучину.
– И спасибо. – Она вытянула вперед руку, полюбовалась колечком. – Мне его не хватало.
В ответ Никита лишь молча кивнул, повертел в руках свою чашку, а потом вдруг спросил:
– Ты помнишь, что случилось в лесу?
Эльза помнила. Не все, и не слишком ясно, потому что запомнить бредовые видения в деталях у нее никогда не получалось. И приходилось записывать, переносить на холст все то, что прорывалось с той стороны. Она бы и сейчас записала, если бы у нее были кисти и краски.
– Я отключилась. Тот препарат, что уколол мне Никопольский…
– Должен был облегчить симптомы абстиненции.
– Не облегчил.
Скорее всего, Никита с ней не согласился, но промолчал.
– Я добралась до старого дерева, чтобы подальше от дороги, и отключилась.
– Отключилась, и что потом? – Он смотрел на нее очень внимательно, и во взгляде его было что-то странное. Эльза сказала бы, что это азарт.
– Ты хочешь знать подробности моего бреда?
– Да.
– Это слишком интимно. – Эльза усмехнулась. – Словами такое не описать.
– А красками?
– А у тебя есть краски? – Ей вдруг так захотелось, чтобы он сказал «да»! Аж ладони зачесались.
– У меня есть все, что тебе нужно. Холст, кисти, краски и прочие… фишечки.
– Фишечки? – Эльза улыбнулась. – Ты был в магазинчике Агаты. Только она так говорит.
– Не спросил, как ее зовут, но купил все необходимое.
– Зачем? – Эльзе и в самом деле было важно знать. – Это какая-то особенная методика терапии? Арт-терапия, да?
– Нет, я просто подумал, что тебе может пригодиться.
Он и впрямь купил все самое необходимое. Наверное, потратил на это чертову кучу денег. Потому что многое из того, что Эльза видела перед собой сейчас, она не могла себе позволить даже в лучшие годы.
…Комната пустая и солнечная, словно специально предназначенная под мастерскую. В Эльзиной жизни никогда не было таких комнат. И уж тем более собственных мастерских.
– Тебе нужно что-то еще?
– Нет, у меня все есть. – Сейчас ей было нужно лишь одно – одиночество.
И Никита все понял правильно.
– Я буду поблизости, – сказал, обходя разлегшуюся посреди комнаты Зену. – Ты зови, если что.
– Непременно!
Кажется, он еще что-то говорил, но Эльза его больше не слышала. Вдохновение взяло ее за руку и увело в те ясные дали, о существовании которых она уже успела забыть…
Чтобы не мешать, Никита вышел на крыльцо, уселся в плетеное кресло-качалку, запрокинул лицо к небу. Небо лиловело у самого горизонта. То ли из-за приближающихся сумерек, то ли из-за близкой грозы. Время сейчас такое. Самое время для гроз и потрясений.
Одно потрясение Никита сегодня уже пережил и сейчас переживал второе. Не то чтобы у него был такой уж большой опыт общения с наркоманами. И то, что сейчас происходило с Эльзой, было вопреки этому его врачебному опыту. Эльза казалась нормальной. Да, больной, да, дерганой, физически и эмоционально истощенной, но нормальной! Как семь бабок отшептали! Или что там ее вытащило с темной стороны? Уж точно не он, Никита. Не он и не Ильюхины лекарства от абстиненции. Другое что-то.
Да она и сама сейчас другая. Смелая, отчаянная… Она плакала там, перед зеркалом. Смотрела на свое отражение и плакала, но это были самые обыкновенные слезы. Может, слезы боли или обиды. Одно Никита знал наверняка – это не были те лживые слезы, которые имеются в арсенале любого алкоголика или наркомана.
И финтифлюшкам, которые он купил, она обрадовалась. По-настоящему обрадовалась, аж засветилась вся. Вот чем ее нужно лечить – не таблетками и не уколами, а кистями и красками. Хочешь масляными, а хочешь акриловыми. Он знает, прочел на купленных тюбиках. Пусть рисует! Нет, не так! Художники обижаются на это «рисует». Художники не рисуют, они пишут! Вот пусть и пишет, а он пока подумает. Ему есть о чем подумать.
Например, о странном поведении птиц. Или о не менее странном поведении Эльзы. Она ведь что-то сделала с птицами. Бред, конечно! Фантастика с фантасмагорией! Но он своими собственными глазами видел. Ладошку эту раскрытую, колечко на безымянном пальце, камешек, который вроде как полыхнул. Не бластером джедайским полыхнул, но тоже довольно ярко.
А еще он слышал, как она шептала. На каком языке шептала? Не на латыни, точно, латынь он более или менее знал. Если бы не вся эта суматоха с птицами, он бы, наверное, запомнил хоть что-нибудь из сказанного, а тогда как-то не до того было. Тогда он, считай, уже и с жизнью попрощался. И про какую такую она Погоню говорила? Погоня – это что вообще такое? Это охота, что ли? И кто в этой погоне охотник, а кто жертва?..
Вопросов было много, куда больше, чем ответов. Вот, к примеру, Эльзины волосы. Когда он отвязывал ее от кровати, волосы выпадали клочьями, как после химиотерапии. Он тогда испугался. Он испугался, а Эльза – нет. Другая бы на ее месте истерику закатила, а эта лишь плечами пожала. А потом волосы выпадать перестали. Никита специально проверил, когда гладил ее по голове возле зеркала. Гладил основательно, словно собаку вычесывал. Вот только на ладони не осталось ни единого волоска. Странно.
Многое в этом деле странно. Таинственный меценат-наниматель. Экспедиция «пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что». Роль во всем этом Эльзы. С ним, с Никитой, все было более или менее понятно. Он высококвалифицированный обслуживающий персонал, чтобы в экспедиции, не дай бог, не приключилось какой беды. А Эльза? Зачем кому-то могла понадобиться Эльза?
Никита раскачивался на кресле, смотрел в небо и думал. Думал, думал и, кажется, придумал. Идея была так себе, но за неимением лучше годилась и она. Вот только для ее реализации ему нужно было снова смотаться в город.
Никопольского он нашел на втором этаже в библиотеке. Тот корпел над какими-то бумагами, аки Кощей над златом.
– Мне нужно отлучиться. – Переступать порог Никита не стал. – Вы сможете присмотреть за Эльзой?
– Где она? – Никопольский посмотрел на него поверх старомодных роговых очков.
– На первом этаже, рисует. Сейчас она стабильна. В ее состоянии даже наблюдается прогресс. Я не думаю, что она снова…
– Минуту… – легким движением руки Никопольский заставил его замолчать, быстро набрал что-то в своем мобильном, а потом сказал: – Все, вы можете ехать, господин Быстров. Я только что организовал ей охрану.
В ворота и в самом деле входило трое ребят. Не бравых качков, каких показывают в сериалах, а ничем не примечательных, с виду обыкновенных и оттого кажущихся особенно опасными.
– Вы знаете, у меня скопилось очень много дел. – Никопольский поправил очки и снова уткнулся в бумаги. – А они лучшие в своем деле.
– Они у вас где прятались? В засаде? – усмехнулся Никита.
– Почти. – Голос Никопольского был задумчив и отстранен. – Сидели в своем автомобиле, ждали моего приказа. – Да вы ступайте, господин Быстров! Ступайте! И знаете что? – Все-таки он снова поднял на Никиту взгляд: – Постарайтесь вернуться затемно. И из машины в лесу без лишней надобности не выходите. А то мало ли что. Птицы и в самом деле нынче ведут себя очень странно. Сто тридцать два.
– Что – сто тридцать два? – переспросил Никита.
– Сто тридцать два птичьих трупа нашли в лесу под старым дубом. Странно. Не правда ли?
Никита ничего не ответил, вышел из библиотеки, почти бегом спустился вниз к своей машине. Ребята Никопольского проводили его внимательными взглядами, но останавливать не стали. Наверное, были проинструктированы на его счет.
До города Никита добрался за двадцать минут. Пока добирался, созвонился со своим бывшим пациентом, договорился о встрече. Перед встречей успел заскочить на квартиру, взять Эльзину картину. Ту самую, которую так и не решился выбросить.
Бывший пациент и по совместительству известный искусствовед жил на даче. Оказалось, совсем недалеко от поселка, в котором организовал свою базу Никопольский. Встречать Никиту он вышел к ажурной кованой калитке в сопровождении огромной лохматой псины, обнял по-отечески, похлопал по плечу:
– Безмерно рад вас видеть, Никита Андреевич! – сказал, увлекая Никиту в дом. – Может, для начала по рюмочке чаю? – спросил на ходу.
От рюмочки чаю Никита отказался, сослался на огромную занятость и сразу же перешел к делу.
Картину искусствовед разглядывал с большим интересом. А потом достал из книжного шкафа какой-то талмуд, полистал его с сосредоточенным видом и ткнул пальцем в раскрытую страницу.
– Вот, полюбуйтесь, Никита Андреевич! Это арт-каталог. Привез его в прошлом году из Милана с художественной выставки. Вот на эти репродукции обратите внимание. Ничего они вам не напоминают?