Мишаня исчез внезапно. Только что был, и вот уже не видно никого. И стемнело как-то резко, вроде и не поздно еще, вроде еще пару минут назад было все нормально видно. Марфа остановилась на берегу пруда, задышала часто-часто, по-собачьи, восстанавливая сбившееся дыхание, завертела головой в надежде отыскать этого гада. Мишаню не увидела, зато увидела прохожего. Он стоял чуть в стороне, у самой кромки темной воды, Марфе показалось, что не просто стоял, а кормил уток, потому что утки плыли к нему со всех сторон, нервно хлопали крыльями, крякали. Голодные, наверное, бедняжки. А прохожий… если бы он был нормальный, Марфа бы непременно спросила у него, не пробегал ли мимо этот подлец Мишаня, но прохожий на нормального не походил, на нем был черный плащ с капюшоном, который закрывал не только голову, но и все лицо. А Марфа вдруг подумала, что незнакомец этот не просто странный, а страшный, и пусть бы он поскорее ушел. Или вот она сама сейчас возьмет и уйдет. Ну его к черту, этого Мишаню!
Она уже почти решилась, когда незнакомец медленно обернулся и помахал ей рукой. Правильно она боялась! Таких только и бояться. Страшный человек, темный. Что снаружи темный, что изнутри. Подумалось вдруг, что вся эта неожиданная темнота идет от него. Надо уходить…
Не получилось уйти. Не дали. Кто-то с силой и злостью толкнул Марфу в спину, навстречу черной воде, почти в самые объятья Черного человека. Лучше уж в воду, чем так… Потому что у Черного человека не было лица. И с темнотой Марфа ошиблась. Темнота выбралась не из-под плаща, а из вот этих дыр, что служили Черному человеку глазами. Если у него вообще были глаза… Марфа закричала, замахала руками, пытаясь удержать равновесие, но все равно сорвалась в воду.
Холодная вода сразу же хлынула в горло, заглушила крик. Одежда тут же промокла насквозь, а удобные, но тяжелые боты потянули вниз, на дно. А какое здесь дно? И есть ли оно вообще?.. Боты надо было сбросить. Пусть жалко, но жизнь дороже. А плавать она умеет, еще в детстве папка научил, так что не надо паниковать. Сейчас бы воздуха глотнуть, и можно плыть к берегу.
Марфа рванула вверх, к мутному свету и воздуху. Сейчас, сейчас, совсем мало осталось…
Ей не хватило ни света, ни воздуха, потому что над головой сомкнулось что-то плотное и живое. Это живое больно било Марфу по голове чем-то острым, не позволяло вынырнуть на поверхность, не позволяло сделать даже глоточек воздуха.
Утки… Чертовы жирные утки! Ее топили какие-то глупые птицы!
Марфе удалось найти брешь в этой живой броне, вынырнуть, сделать жадный глоток, а больше не дали. Кто-то тюкнул ее в темечко, макнул обратно в воду, а брешь над ее головой тут же затянулась. На сей раз уже навсегда.
Умирать было страшно. А умирать из-за каких-то уток еще и обидно. Настолько обидно, что Марфа закричала. Это был немой крик. Не крик даже, а так… тихое вяканье утопленницы. Ноги обвили водоросли, потянули вниз. Утопленницам самое место на дне, рядом с русалками. Если повезет, ее примут в русалочьи ряды, и теперь уже она сама станет заманивать, завлекать и утаскивать на дно. А начнет она с Мишани!
Злость придала сил. Марфа заметалась, забила руками и ногами, разрывая тонкие путы из водорослей. К русалкам она всегда успеет.
Рядом что-то бухнулось, забурлило. А потом кто-то больно схватил Марфу за волосы, схватил и потянул вверх. Пусть больно, зато к воздуху, подальше от русалок. Она даже отбиваться не стала. Да и не было больше сил, чтобы отбиваться. Ни сил, ни кислорода. В горле и легких плескалась вода. Все-таки придется умирать, потому что до поверхности она не дотянет. А если даже дотянет, то там чертовы утки… Разозлиться на уток уже не получилось, вода заполнила Марфу всю, от макушки до пяток, словно бы она была сделана из стекла. Вот и конец…
– …Дыши! Слышишь меня, дыши!
Кто-то сжимал ее крепко, до боли. Орал в ухо и с силой давил на грудь. Из Марфы полилась холодная, пахнущая тиной вода. Марфа закричала и закашляла. А тот, кто давил и орал, похлопал ее по спине, сказал почти нормальным, только осипшим каким-то голосом: – Вот и молодец. Вот и умница.
Если молодец и умница, значит, живая. Не стали бы русалки лупить ее по спине и разговаривать басом. А кто же тогда?..
Когда вся вода вылилась и ее место занял воздух, Марфа перестала кашлять, встала на четвереньки и открыла глаза.
– Ты как? – спросил мужик, по самые глаза заросший бородой. Борода была черная, без единого седого волоса, а глаза васильково-синие, совсем как галстук Никопольского. – Живая?
– Живая… кажется. – Марфа попыталась принять более пристойную позу, но никак не получалось. Тело соглашалось стоять только вот так, на четвереньках. И чтобы видеть ее лицо, мужику пришлось сесть перед ней на корточки.
Он был весь мокрый, и волосы, и борода, и камуфляжная куртка цвета хаки. Он был мокрый и злой. Марфа решила, что злится он на нее, и уже приготовилась оправдываться. Да только не дал он ей оправдаться. Сидел на корточках, хмурил густые брови, зыркал васильковыми глазищами, рассматривал, а потом вдруг спросил:
– За что он тебя?
– Кто? – Марфа некрасиво икнула и тут же смутилась, зажала рот ладонью.
– Вот он. – Мужик глянул куда-то в сторону.
Марфа проследила за его взглядом и снова икнула. В нескольких метрах от них на земле лежал Мишаня. Морда его была в крови. И пижонский льняной пиджак тоже. Мишаня лежал смирненько, поджав к животу ноги, с закрытыми глазами.
– Что с ним? – спросила Марфа шепотом.
– Жалко? – бородач, кажется, удивился.
– Нет, что вы! – Она замотала головой, и в ушах противно заплескалась вода. – Это мой… – Она чуть не сказала бывший муж, но вовремя опомнилась. – Это мой знакомый. Он живой?
– Живой. Хорошие же у тебя знакомые. Этот полудурок тебя в воду столкнул.
– Мишаня? – Поверить в такое никак не получалось. Мишаня был мошенником, подлецом, но не убийцей. Да и за что ее убивать? Она ж ведь уже собиралась домой уходить, когда увидела…
– А другой человек? – Все-таки у нее получилось сначала сесть по-человечески, а потом и встать на ноги. Земля качалась, ходила ходуном, и чтобы не упасть, она вцепилась в рукав цвета хаки.
Не было никакого другого человека. А если и был, то уже ушел. Постоял на бережку, понаблюдал за тем, как Марфа тонет, а потом ушел. Отчего-то она была уверена, что черный человек именно наблюдал, что ее предсмертные мучения доставляли ему удовольствие.
– Никого здесь, кроме вас, не было, – сказал бородач и мотнул головой. С мокрых волос и бороды во все стороны полетели брызги. Словно бы огромный пес встряхнулся после купания. Только ведь этот не после купания, этот после того, как спас ее, Марфу, от верной смерти…
– Спасибо, – сказала она шепотом и погладила насквозь мокрый рукав камуфляжной куртки. – Вы же меня спасли… наверное.
– Наверное, спас. – Бородач шагнул к воде, и Марфа поплелась следом, потому что боялась потерять опору.
Лучше бы не ходила. Лучше бы не видела то, что увидела.
На поверхности воды плавали утки. Плавали кто боком, кто вверх брюхом. Потому что мертвым уткам все равно как плавать…
– Интересное кино. – Не опасаясь замочить и без того мокрые ноги, бородач вошел в воду, а Марфа уперлась босыми пятками в землю, затрясла головой. В воду ее больше на аркане не затащишь.
Он и не стал тащить. Дернул легонько рукой, и онемевшие Марфины пальцы разжались, а сама она плюхнулась на задницу. Некрасиво и неграциозно, как толстая корова. Стало вдруг обидно за эту свою жалкую неграциозность, за свои босые ноги, за исцарапанные в кровь руки и разбитый нос. Глупость ведь несусветная! Она чуть не утонула, а думает о такой ерунде. Перед кем тут выделываться? Мишаня в отключке, а бородач в ее сторону даже не смотрит.
Бородач был занят совсем другим. Он выловил из воды дохлую утку и сейчас внимательно рассматривал ее со всех сторон. А Марфа вдруг с удивлением подумала, что ведь на самом деле до настоящей темноты еще далеко, что разглядеть и Мишаню, и уток, и бородача она может почти в деталях. А что ж тогда с ней случилось? Помутнение сознания какое-то…
– Бросьте ее, пожалуйста, – попросила она.
К воде она подойти так и не решилась, но на ноги все-таки встала и сейчас пыталась отлепить льнущую к телу юбку, хоть как-то расправить складки на блузке. С блузкой была совсем беда, через мокрую ткань во всех деталях просвечивался кружевной лифчик. Хорошо хоть новый, на днях купленный по какой-то умопомрачительно выгодной акции, очень красивый. Именно этот красивый и кружевной лифчик неожиданно вернул Марфе душевное равновесие. Был бы на ней старый, застиранный, вот где был бы позор. А так ничего, лишь слегка пикантно…
Неожиданно для самой себя Марфа хихикнула. Наверное, это было нервное. Даже наверняка нервное, но на душе полегчало. Вот еще бы бородач не трогал голыми руками дохлую утку.
– Почему? – Он обернулся, глянул на Марфу как-то слишком уж пристально, и она испуганно скрестила на груди руки, прикрывая и красоту, и кружева.
– Вдруг это какая-то зараза. Они же умерли…
– Они умерли не от заразы. – Бородач понимающе усмехнулся, зашвырнул дохлую утку обратно в пруд, ополоснул в воде руки и стащил с себя куртку.
– А от чего тогда? – спросила Марфа, клацая зубами. Раньше холода она не чувствовала, а теперь вот… накрыло. И главное, странно так: жар вперемешку с холодом…
– Не знаю. – Бородач пожал плечами, шагнул к Марфе. – Когда я прыгал за тобой в пруд, они вели себя очень странно, но были еще живы. – А свою мокрую ветровку он накинул ей на плечи. Теплее, разумеется, не стало, но все равно полегчало. Хоть кружев не видать.
– Спасибо. – Она кивнула, а потом спросила: – Может, в воде какой-то яд разлит?
– Если бы в воде был разлит яд, мы бы с тобой тоже плавали кверху брюхом.
Под ветровкой на нем была клетчатая рубашка. Рубашка эта плотно обтягивала и подчеркивала крепкий торс, почти такой же красивый, как Марфины кружева. Сразу же стало жарко, кровь прилила и к щекам, и к шее. Как все рыжие, краснела Марфа всегда очень быстро и очень некрасиво – пятнистой бурачной краснотой. Хоть бы не заметил.