– Да… – Соня всхлипнула. – Зосимович хотел оставить нас в больнице, но Ефим сказал, что это опасно, и нас по всей деревне раскидал… – она снова всхлипнула. – Мы с тетей Шурой у бабушки какой-то остановились. Хорошая бабушка, только совсем глухая. Облава началась, а она даже не услышала… Тетя Шура услышала. Я уснула, а она караулила. Меня разбудила, одежду сунула в руки и выставила за дверь. Велела уходить огородами в лощину. Я ее с собой звала. – Соня уже не всхлипывала, она уже плакала в голос. – Я ее с собой… а она сказала, что догонит, что ей нужно еще кое-что сделать.
А ведь хорошая баба – эта незнакомая тетя Шура, понимала, что со старой бабкой им далеко не убежать. Соню за дверь выставила, а сама осталась со старушкой. Может, рассчитывала где-нибудь спрятаться? Да только где спрятаться в деревенском доме? В подполе, сарае да на чердаке. Все эти места фрицы обшаривают в первую очередь. А с Соней все ясно, убежала в лощину, пыталась спрятаться, отсидеться. Вот и не получилось отсидеться, нашли фрицы. Что-то подсказывало Митяю, что это те самые гады, что расстреляли его батю. Или ему просто хотелось так думать? Хотелось верить, что Горыныч покарал виновных. Впрочем, они все виновные! Не бывает безвинных фашистов!
Про то, как Соня попалась и что пережила, спрашивать он не стал из деликатности. Вместо этого спросил:
– Есть хочешь?
Она глянула на него с недоверчивой надеждой, молча кивнула.
Рюкзак с продуктами остался на поляне с батей и Горынычем, но кое-что Митяй прихватил с собой. Еще в охотничьей избушке прихватил. Научила его жизнь предусмотрительности и запасливости! Он вытащил из-за пазухи завернутую в тряпицу краюху хлеба. Между двух хлебных ломтей лежали куски сала. От тепла его тела сало подтаяло, но это ведь не важно! Главное, что оно есть и им можно поделиться вот с этой голодной девчонкой.
– Угощайся! – Митяй развернул тряпицу, протянул Соне.
Та смотрела, но не брала. Не верила своему счастью?
– Бери, говорю! – он едва ли не силой сунул хлеб ей в руку.
Дальше упрашивать не пришлось. Соня ела быстро и жадно, но на удивление аккуратно. И как у девчонок это получается? Она ела сало с хлебом, и все ее горести уходили. Хотя бы на время. Потом, с последним кусочком, хорошее снова закончится. Потом им придется решать очень многое. Ей, наверное, придется узнать про упырей и Горыныча, Севе примириться с мыслью, что Танюшки больше нет, а ему самому надо попытаться как-то спасти батю.
Нет, решать нужно не потом, а уже сейчас, потому что до той полянки, где он оставил батю и одного из Горынычей, рукой подать.
– Эй! – позвал Митяй и дернул Севу за рукав. Тот посмотрел на него пустым, бессмысленным взглядом. – Если она пойдет с нами, – Митяй перешел на шепот и выразительно посмотрел на Соню, – нужно будет ей все рассказать.
– Рассказывай. – Сева пожал плечами. В своих мыслях он был там, рядом с догорающим автомобилем фон Клейста.
– Про все рассказать, – сказал Митяй с нажимом.
– О чем вы там шепчетесь? – спросила Соня. Голос ее звучал глухо, потому что говорила она с набитым ртом.
– Рассказывай, – повторил Сева и ускорил шаг.
Вот, значит, как… Девчонку спас он, а отдуваться Митяю. А и хрен с ним! Самое плохое, что может случиться, это то, что Соня им не поверит. Не поверит, пока не увидит Горыныча. В этом у Митяя не было никаких сомнений.
– Вы же от меня что-то скрываете, да? Кто напал на немцев? Кто сделал с ними такое? Вы же знаете, да?! – Она тараторила и тараторила, а глаза ее расширялись то ли от страха, то ли от опасения узнать правду. – Это чудовище из лощины их убило?
– Это… другое чудовище, – буркнул Митяй. – И предупреждаю тебя сразу, не ори, когда его увидишь. Слышишь меня?!
– Другое чудовище? – Соня смотрела на него со смесью ужаса и недоверия. С тем, что чудовище существует, она уже смирилась, и это было хорошо. Осталось примирить ее с Горынычем. Или Горыныча с ней… Как они не подумали, что Темный пес может увидеть в Соне врага?! А с врагами он разделывается быстро и страшно.
– Сева! – Митяй заступил блондинчику дорогу. – Мы сможем его удержать?
– Кого?
– Горыныча! Кто теперь у него главный, пока мой батя… – он осекся, а потом решительно продолжил: – пока мой батя не придет в себя.
– Забирай себе. – Сева оттолкнул его с дороги и, не обращая больше ни на кого внимания, побрел вперед.
– Да сдался он мне, – хмыкнул Митяй и бросил быстрый взгляд на Соню.
Соня ждала объяснений. А еще она боялась. Так боялась, что зубы ее снова начали выбивать чечетку.
– Значит так! – сказал Митяй решительно и так же решительно взял Соню за руку. Рука у нее была ледяной. – Мы тебе сейчас кое-что… – он осекся, – кое-кого покажем. Он конечно не красавчик, но в душе добрый. Где-то очень глубоко в душе.
Сказал и тут же подумал, что у Темного пса не может быть души. И вообще, коммунизм душу отрицает. Впрочем, коммунизм и упырей отрицает, а они вон так и шастают, так и шастают по лощине.
– Я больше не могу. – Соня перешла на шепот. – Мне не нравятся эти загадки. Про кого вы говорите?
– Сейчас увидишь, – пообещал Митяй и раздвинул еловые лапы, скрывавшие от них поляну.
Батя лежал на том же месте, где он его и оставил. Батя лежал, а перед ним сидел один из Горынычей. Издалека она мало чем отличался от обычного пса. Ну разве что размерами. Горыныч был размером с теленка. Годовалого теленка. Хорошо хоть, голова у него пока была только одна.
– Кто это? – Соня юркнула вслед за ним через колючий еловый полог и замерла, не сводя глаз с Горыныча.
– Это собачка. – Не орет, в обморок не падает – уже хорошо. Сейчас бы еще и Горыныч повел себя по-мужски, не решил закусить ее головой.
– Горыныч, свои! – сказал Сева громко и решительно. По-хозяйски сказал. Выходит, слышал все, что говорил ему Митяй. – Не трогай ее, ясно?!
Горыныч оскалился, но с места не сдвинулся. На дальнейшие переговоры у Митяя не осталось терпения, пусть разбирается Сева, а ему нужно узнать, как там батя!
Батя был ни живой, ни мертвый. Сердце его билось через раз, но билось. Раны запеклись и почернели, но больше не кровили. Есть надежда! Нет, будет, если они успеют добраться до партизан.
– Что у него с глазами? – Голос Сони звучал за его спиной, но оборачиваться Митяй не стал. Он пытался нащупать пульс на батином запястье. – Почему они такие?
– Особенности породы. – Севин голос звучал за спиной. Механический, равнодушный голос.
– А хвост?
– И хвост – особенность породы. Руками его не трогай. А лучше вообще близко не подходи, от греха подальше.
– А с дядей Гришей что?
Вспомнила про дядю Гришу! Наконец-то!
– Раненый он, – буркнул Митяй. – Фашисты его расстреляли и в овраг сбросили. Думали, убили, а он живой.
– Дай мне посмотреть! – Соня упала на колени рядом с ним, про Горыныча она, кажется, уже забыла.
– А ты что, разбираешься? – спросил Митяй, косясь в ее сторону.
– У меня папа – хирург. – В голосе ее послышалась гордость. Папой-хирургом девочка Соня гордилась. Конечно, врач-хирург – это тебе не вор-рецидивист! – Он сейчас на фронте, а я с детства с ним в больнице, на дежурствах, на перевязках. До тех пор, пока мама… – она запнулась, а потом продолжила с решительным отчаянием: – Пока моя мама не нашла себе другого.
Значит, не все так плохо в Митяевой жизни, потому что его мамка ждала батю даже из тюрьмы, а Сонина променяла хирурга… На кого променяла?
Соня словно услышала его мысли, глянула с вызовом.
– Он – полицай, – сказала шепотом и тут же зло добавила: – Только он мне никто! Слышите, вы?! Мой отец на фронте. Он спасает наших солдат. И я буду…
Соня говорила, а сама уже расстегивала пуговицы простреленного, залитого кровью пальто. Не брезговала, не боялась испачкаться в крови, не боялась ни крови, ни открывшихся страшных ран. Не боялась, но, увидев их, смертельно побледнела, бросила быстрый взгляд на Митяя, а потом прижалась ухом к батиной груди, затаилась. Не поверила, что до сих пор живой? Никто бы не поверил. Самому Митяю до сих пор верилось с трудом.
– Бьется, – сказала она наконец полным радости и изумления голосом. – Бьется сердце!
– А то мы без тебя не знали! – огрызнулся Митяй. – Что нам дальше делать, дочка хирурга?
Она задумалась всего на мгновение, а потом сказала:
– Раны надо обработать и перевязать. Еще бы пули достать, чтобы не было заражения, но я не представляю, как это сделать тут, в лесу.
– Пули будем доставать, когда доберемся до партизан, а перевязать… – Митяй растерянно огляделся в поисках того, что сгодилось бы для перевязки. Одежда его и Севы была такой грязной, что на бинты ее не порвешь. Он перевел требовательный взгляд на Соню.
– Что? – Она тут же покраснела.
– Твоя одежда чистая. Блузки нам хватит?
Митяй думал, она начнет выделываться, как всякая девчонка, с которой хотят стащить блузку, но она кивнула и велела:
– Отвернитесь!
Они послушно отвернулись, хотя не было в этом никакого смысла, видели они уже Соню в порванной комбинашке, насмотрелись.
Она разделась быстро, а потом так же быстро натянула на себя кофту и пальто.
– Все, можете смотреть, – сказала смущенно.
Они посмотрели. Смотрели в основном на белую блузку в розовый цветочек. Хватит ли этого для перевязки?
– Сверху можно шарфом замотать. – Соня глянула на Севину шею, тот молча стянул шарф, протянул ей, потом сказал: – В рюкзаке есть самогон. Сгодится для обработки ран?
– Сгодится! – обрадовалась она и попробовала разорвать блузку голыми руками.
Голыми руками не получилось, Митяй пустил в ход свой охотничий нож. От блузки шел тонкий цветочный аромат. Или ему это просто мерещилось?
Дальше они не мешали и под ногами не путались. Соня орудовала решительно и ловко, наверное, и в самом деле батя-хирург брал ее с собой в перевязочную. А отмытые от запекшейся крови раны выглядели страшно. С такими не живут.