Возьми и стреляй… А если сунутся не немцы, а они с Севой, ей тоже стрелять?
Но автомат Соня взяла. Ей теперь защищать не только себя, но и дядю Гришу, поэтому отстреливаться она будет до последнего патрона.
Больше она ничего не успела сказать, парни ушли. Всего лишь сделали шаг вперед и исчезли почти так же, как до них чудовище, прикидывающееся собакой.
Они ушли, а Соню окружила тишина. Тишина эта проглотила, сожрала все звуки. И только биение собственного сердца Соня продолжала слышать отчетливо. Она еще раз проверила магазин автомата, она была готова ко всему. Наверное…
Время тянулось медленно-медленно, время сейчас отсчитывалось ударами ее сердца. А может быть даже не ее, а дяди Гриши, такое медленное оно сделалось. Сначала Соня пыталась считать, но очень скоро сбилась со счету. Ждала просто так, терпеливо и послушно. Но терпение быстро закончилось и на смену ему пришла паника. В этом туманном мире происходило что-то страшное. Возможно, далеко, а возможно, очень близко. Вот этот звук… Сначала Соня подумала, что ей померещилось. Она вытянулась в струну, целиком обратилась в слух.
Кто-то двигался в тумане. Ей хотелось думать, что кто-то, а не что-то. Мысль эта свербела в голове, как заживающая рана. Что-то в тумане приближалось к клочку земли, который остался им с дядей Гришей.
– Кто здесь? – спросила Соня шепотом и вскинула автомат. Не нужно было спрашивать, не нужно было обнаруживать себя раньше времени, но страх сделал свое черное дело – лишил ее рассудительности.
Ответа она не дождалась. Ответа не дождалась, а шаги стихли, словно бы человек затаился. Она тоже затаилась, попятилась поближе к дяде Грише. Был бы он живым и здоровым, ей бы не нужно было бояться. Но он был ни живым, ни мертвым, и ее задача – защищать его от всех бед. Хотя бы до тех пор, пока не вернутся ребята.
Тишина снова сделалась абсолютной, и секунды Соня снова отсчитывала по биению собственного сердца. А потом ей на плечо легла рука…
Она завизжала еще до того, как обернулась. Завизжала от холода, исходящего от этого прикосновения, а еще от боли. Кто-то – или что-то! – не просто взял ее за плечо, а впился в кожу острыми ногтями. Или когтями…
У нее получилось увернуться, высвободиться из этой хватки, отскочить в сторону. Теперь их с дядей Гришей снова окружали туман и тишина. Тот, кто напал на нее, растворился, спрятался в этом тумане. Спрятался, но далеко не ушел. Соня знала, чувствовала чужое присутствие каждой клеточкой тела.
Захотелось выстрелить! Длинной очередью в самое сердце тумана, во всех чудовищ, которых туман скрывает. Она почти решилась, но передумала в последний момент. В тумане могут быть Митя и Сева. Она не имеет права стрелять. По крайней мере до тех пор, пока не убедится, что не причинит вреда своим.
– Кто здесь?! – повторила она уже громче, уже смелее. – Покажись!
И оно показалось. В том, что это именно «оно», не было никаких сомнений. Оно стряхнуло туман с серой шинели, словно пыль. Оно повело по-мальчишески узкими плечами и вытянуло длинную кадыкастую шею. Шея была залита чем-то черным. Черное сочилось из рваной раны. Черное сочилось по безвольному подбородку из широко раскрытого рта. Черное было в безумных – нет, бездумных! – глазах существа. Когда-то давно оно, наверное, было живым и настоящим. Когда-то давно Соня видела его в усадьбе. Молодой офицерик из свиты фон Клейста, тощий, прыщавый, неприметный.
Тогда он был неприметным, а сейчас Соня не могла отвести от него глаз. От всего этого черного и неживого, от этих плавных, точно змеиных движений. От когтей, на которых алела ее кровь.
– Стоять! – Она направила дуло автомата прямо в живот этому… существу. – Я сказала – ни с места, а то выстрелю!
Последнюю фразу она повторила по-немецки, чтобы уж наверняка, чтобы оно услышало и поняло.
Оно услышало. Склонило на бок голову, уставилось на Соню черными провалами глаз, растянуло замаранные черным губы в улыбке, сделало шаг в ее сторону, а потом вдруг замерло. Тонкие ноздри втянули в себя туман, не переставая улыбаться, существо развернулось и направилось к лежащему на земле дяде Грише. Оно чуяло кровь и шло на ее запах.
Откуда Соня знала? Да не знала она ничего! Это закричали, завопили об опасности все ее враз обострившиеся чувства. И она завопила тоже:
– Стоять! Я буду стрелять!!!
Оно не остановилось – оно обернулось. Только что Соня видела аккуратно постриженный белобрысый затылок, и вот уже она снова смотрит в черные бездушные глаза. Смотрит в глаза, а видит перекрученную шею. Эта шея похожа на отжатую тряпку. Еще один виток – и она снова увидит белобрысый затылок…
– Я выстрелю, – Соня уже не кричала, а шептала. – Если ты не остановишься, я выстрелю!
Оно не остановилось, оно продолжило свое неумолимое движение к дяде Грише. Оно шло вперед, а голова его смотрела на Соню и улыбалась. Соня зажмурилась и нажала на курок…
Она не могла позволить себе долго пребывать в неведении, она должна была открыть глаза, чтобы увидеть и понять, что делать дальше. И она открыла глаза.
Существо, которое когда-то было немецким офицериком, смотрело на нее с любопытством. Оно смотрело и продолжало двигаться вперед, к дяде Грише. Сейчас движения его были уже не столь плавными, не столь змеиными. Наверное, из-за дыр, что появились на серой шинели и, очевидно, в теле. Дыры были смертельные. Они были бы смертельными для любого живого существа, но то, что вышло из тумана Гремучей лощины, не было живым. Вот в чем ужас!
Соня снова нажала на курок. На сей раз без предупреждения. И зажмуриваться не стала. А существо замерло и пошатнулось. Хотелось думать, хотелось верить, что сейчас оно упадет и больше никогда не встанет, но оно не упало, оно развернулось со стремительной неумолимостью и с той же стремительностью бросилось на нее.
Их разделяло всего несколько метров и несколько мгновений. Несколько метров и несколько мгновений отделяло Соню от смерти, но в тот момент, когда она уже почти смирилась с неизбежным, серую плоть тумана разорвали черные когти. Темный пес появился словно бы из ниоткуда. Огромная туша его рухнула на существо. То завизжало высоко и пронзительно. Этот визг стоял в ушах даже тогда, когда белобрысая голова с раззявленной пастью покатилась по земле. Голова остановилась прямо у носков Сониных ботинок, посмотрела снизу вверх все еще черными, но уже мутнеющими, теряющими остатки не-жизни глазами. Соне думалось, что она сейчас потеряет сознание, упадет рядом с этой страшной башкой, но ничего такого не произошло. С холодным равнодушием она переступила через голову и побрела к дяде Грише. Она должна убедиться, что с ним все хорошо.
С ним не могло быть все хорошо, хотя бы по той простой причине, что он был ни живым, ни мертвым. Однако то чудовище, что убил Горыныч, было куда более мертвым, но продолжало существовать. Удивительно, но это давало Соне надежду, хотя должно было напугать до смерти.
А Горыныч исчез. Туман сомкнулся за ним с голодным чавканьем, осел холодной росой на Сониных щеках. Или это был не туман, а слезы? Разбираться она не стала, она проверила пульс и сердцебиение у лежащего на земле человека. Все-таки больше живой, чем мертвый. И стабильный. Удивительно стабильный для этих чудовищных ран.
Чужое присутствие за своей спиной Соня скорее почувствовала, чем услышала, схватила автомат, развернулась. Теперь она будет стрелять сразу, без предупреждения!
– Эй! Тише-тише! Все хорошо, свои!
Это и в самом деле были свои. Сева и Митя смотрели на нее сверху вниз с удивлением и, кажется, восхищением. Или восхищение в их взглядах появилось после того, как они увидели оторванную голову?
– Это не я, – сказала она, опуская оружие. Не нужны ней чужие лавры.
– Ясное дело – не ты! – Митя зло пнул голову ногой, и та улетела в туман. – Ты пока еще на такое не способна, черноглазая.
– А ты? – Ей в самом деле было интересно, на что он способен. Казалось, что на очень многое.
– А у меня свои трофеи. – Митя, как мечом, взмахнул своей палкой. Острие ее было замарано во что-то черное. Соня уже знала, что это такое. Что и чье… – Испугалась? – спросил он вдруг почти по-человечески, почти заботливо.
– Не успела. – Ей казалось, что отвечать ему нужно так же резко, так же хлестко, что ни ласки, ни мягкости он не поймет и не примет. Такой вот он был странный.
– Это кто-то из Горынычей постарался. – Митя присел рядом с отцом, глянул на Соню, спросил: – Батя в порядке?
Она кивнула.
– Пока в порядке. А что значит – один из Горынычей? Их несколько?
– Это все, что ты хочешь узнать? – усмехнулся Сева. – Его одежда была перепачкана кровью. Самой обыкновенной, не черной. Уж не ранен ли он?..
– С тобой все в порядке? – спросила она, делая шаг к Севе.
– Более или менее. – Он отступил назад. Еще один шаг, и туман скроет его из виду.
– У меня есть вопросы. – Соня остановилась. Она не хотела, чтобы туман забрал Севу. – У меня очень много вопросов. Вот это… существо. – Она посмотрела на обезглавленное тело.
– Упырь. – Сева равнодушно пожал плечами, а Митя так же равнодушно хохотнул. – Ты стреляла в него. – Он не спрашивал, он видел изрешеченную пулями шинель. – Ты стреляла, а он продолжал двигаться, все никак не хотел умирать. Он остановился лишь, когда Горыныч снес ему башку. Так?
Сева говорил страшные, невероятные вещи, но они не были страшнее и невероятнее того, что Соня видела своими собственными глазами. Он говорил, а она верила каждому сказанному слову.
– Откуда?
Упыри не берутся из ниоткуда, не выбираются в мир из страшных сказок. Упырей кто-то… создает. Мысль была дикая и невероятная, но Соня и ее приняла с легкостью.
– Игрушки фон Клейстов. – Митя больше не смеялся, лицо его сделалось бледным и жестким, почти жестоким. – Иногда еда, иногда ожившие игрушки. Как те девчонки, которые исчезали из поместья. Они исчезали, а вам говорили, что уезжали домой. Ты могла бы стать следующей, если бы не Танька и мой отец. Если не едой, то игрушкой. Вот такой…