– А ты? – Озарение пришло внезапно. Холодное и яростное оно разогнало туман. – Кем был ты, Митя?
Он глянул на нее с растерянностью, а потом бледные губы его растянулись в улыбке.
– А я был подопытным кроликом. – Он немного помолчал, а потом добавил: – И едой…
– Но ты живой. – Теперь она не спрашивала, а утверждала. Теперь она точно могла отличить живое от не-живого. Появился у нее и такой опыт.
– Как видишь. – Митя отвесил ей шутовской поклон. – Не спрашивай, почему так вышло. Я пока сам не знаю. И я не знаю, почему остальные стали упырями.
– Потому что она опоила их своей кровью, – заговорил молчавший все это время Сева. – Я видел, как она проделала это с Настей.
– С Настей?.. – Все странное, непонятное и страшное, что происходило в усадьбе, начало обретать новый темный смысл.
– Я видел. – Сева кивнул. – Я сначала не понял, а теперь думаю, что причина именно в этом. Можно выпить человека каплю за каплей, а можно сначала выпить, а потом вдохнуть в него свою не-жизнь. Я видел, какой стала Настя, я знаю, о чем говорю.
– И они… – Соня запнулась, подбирая правильные слова. – Они сделали такое со многими?
– С некоторыми. Двоих из свиты бургомистра мы убили в овраге неподалеку от лесопилки. А эти… эти успели отойти далеко от дома. Успели отойти и изголодаться.
– Сколько их было? – спросила Соня.
– Шестеро, если считать этого. – Сева кивнул на безголовое тело. – Фрицев было в два раза больше. И еще четыре пса.
– Они… эти существа напали на своих?
– У них больше нет своих или чужих, у них есть только голод и нечеловеческая хитрость. Собаки почуяли неладное первыми, а вот их хозяева сплоховали, подпустили упырей слишком близко. Прости, если бы мы знали, что один отбился от стаи, мы были бы здесь раньше.
Соне хотелось сказать, что ничего этого не случилось бы, если бы они взяли ее с собой, но она не стала ничего говорить. Просто представила себя на поляне с шестью, а не с одним ожившим мертвецом. Фашистов тоже не стоило сбрасывать со счетов. Помогла бы она парням? Нет, скорее, помешала бы. Поэтому какие уж тут обиды?
– Надо идти, – сказал Митя, сверху вниз глядя на своего отца. – Нам нужно попасть к партизанам до ночи. Ночью по болоту мы просто не пройдем, потонем. Горыныч! – Крикнул он и развернулся на каблуках. – Эй, Горыныч, выходи! Нужна твоя помощь.
И Горыныч вышел. Сначала Соне показалось, что вышло сразу три пса. Два живых и один… мертвый. А потом выяснилось, что пес один, только трехголовый. Две живые головы и одна костяная.
– Только не рухни в обморок, – предупредил Митя. Предупредил, а сам подошел близко-близко. Наверное, приготовился подхватить ее бесчувственное тело.
Соня не сводила глаз с трехглавого пса, изучала все три его головы и не собиралась терять сознание. Трехглавый пес ничем не хуже упыря. А во многом даже лучше. Ведь это именно он спас ее от неминуемой смерти. Вероятно, уже дважды спас. Ведь там, у лесопилки, с парнями наверняка был именно он.
– Вот почему он Горыныч, – сказала Соня тихо, но твердо.
– Сообразительная, – усмехнулся Митя, а потом глянул на Севу, сказал: – Помоги мне с батей, блондинчик.
Вдвоем они аккуратно уложили дядю Гришу на спину пса. Соня держалась поблизости. Пыталась приглядывать и за ними, и за туманом, который, казалось, решил остаться в Гремучей лощине навсегда.
11 глава
Идти старались быстро. Так быстро, как только позволял туман. Туман был такой густой, что Сева опасался, что они могут заблудиться, что движутся они не вперед, а по кругу. Но Митяй был уверен и целеустремлен.
– Не бойтесь, городские, – сказал он, когда Сева попытался высказать свои опасения. – Я, считай, вырос в лесу. Я тут каждую кочку знаю.
Как выяснилось, знал Митяй далеко не каждую кочку. Уверенность его поубавилась, когда земля под массивными лапами Горыныча начала пружинить и хлюпать. В Севины ботинки тоже натекло холодной болотной воды, а к туману начали примешиваться сумерки.
– Нельзя идти ночью, – сказал Сева и тронул Митяя за плечо. – Слышишь? Мы пропадем, если пойдем в темноте.
– А если не пойдем, – Митяй дернул плечом, – пропадет мой батя! Так что ты смотри, блондинчик, решай сам. Можешь остаться с ней, – он кивнул в сторону притихшей, поникшей Сони, – а мы с Горынычем пойдем вперед. Партизанский отряд на том берегу. Я знаю.
На том берегу… На том берегу чего? Вот этого месива из снега, грязи и болотной жижи?..
– Здесь должна быть гать.
Митяй говорил уверенно, вот только Сева понимал – нет в нем никакой уверенности, если лишь отчаянная надежда на фарт. Тот самый фарт, который до сих пор позволял его отцу оставаться в живых.
– Нет тут никакой гати, тут кругом топь!
– Оставайтесь! – процедил Митяй сквозь стиснутые зубы. – Оставайтесь, а я пойду.
– Ему нужно к врачу, – сказала Соня тихо, но твердо. – И как можно скорее.
Значит, не останется, попрется следом за Митяем. Она думает, что от нее хоть что-то зависит! Дура! Он, Сева, тоже думал, что может решить, помочь и спасти. Если бы вернулся тогда, если бы не подчинился тому свербящему, невесть откуда взявшемуся чувству неизбежности, возможно, Таня сейчас была бы жива. Но он послушался, и Тани больше нет. А если ее нет, то чего бояться ему?
Нет, он не влюбился и не прикипел душой, как сказала бы тетя Шура. Он просто не исполнил свой долг, данное обещание не исполнил. И теперь с этим как-то придется жить. Или умереть, что по сути одно и то же.
Первым ушел под воду Митяй. Ступил на кочку, которая оказалась вовсе не кочкой. Был Митяй – нет Митяя…
Сева бросился вперед, одновременно придерживая Соню.
– Не лезь! Стой, где стоишь!
Она замерла. Надолго ли? Он не знал. Как не знал, что сейчас делать. На месте кочки образовалась черная полынья. Где-то там барахтался Митяй. Одежды на нем много, а еще боты… Долго не продержится, уйдет на дно. Если у этого гиблого места вообще есть дно.
– Палку! – закричала Соня. – Сева, протяни ему палку!
Только сейчас он вспомнил про осиновый кол, который использовал вместо посоха, упал на брюхо, выкинул вперед руку, закричал:
– Митяй, хватайся!
Хорошо, если услышит. Хорошо, если остались силы схватиться за протянутую палку.
И услышал, и сил хватило.
– Тяни, – прохрипел Митяй, сплевывая болотную жижу.
Сева потянул. Какое-то время казалось, что трясина ни за что не отдаст свою добычу, а потом дело сдвинулось с мертвой точки. Митяй хрипел, барахтался, полз. Сева хрипел, барахтался, тащил. Соня тоже тащила. Словно это могло помочь. И только Горыныч стоял в сторонке. Одна голова его вглядывалась в ставший уже темнотой туман, вторая косилась на неподвижного дядю Гришу, а мертвая щелкала челюстями. Звук получался мелкий и дробный, как перестук кастаньет. По всему выходило, что Горыныч им был не помощник и не спаситель. Ничего, управились и без него. А как управились, повалились на спины. Тепла еще хватало, кровь еще бурлила от пережитого, но Сева знал – это ненадолго, скоро придет холод. И с холодом этим им никак не управиться. Кругом сырость, кругом вода. Костер здесь не развести.
Оказывается, он плохо думал про Митяя. Оказывается, Митяй умел добывать огонь даже посреди топи. В дело пошли остатки самогона и газета, в которую был завернут кусок сала. Огонь с жадностью набросился на газету, а потом лениво и неспешно переполз на политые самогоном тонкие веточки, а уже через четверть часа у них был костер.
– Что дальше? – спросил Сева, стягивая с себя мокрую куртку и протягивая озябшие ладони к языкам пламени.
Вопрос был риторический. Ответ был очевиден. Дальше они никуда не идут. Находились. Даже накупались…
Наверное, именно поэтому Митяй ничего не ответил, лишь втянул голову в плечи. Он сидел рядом с дядей Гришей, которого Горыныч бережно опустил на этот клочок относительно сухой земли. Сам Горыныч отступил в сторону и сейчас зыркал на них из тумана тремя парами красных глаз. Почему-то Севе показалось, что огонь темному псу не нравится. В отличии от темноты.
Соня проверяла повязки, осматривала раненного. Вид у нее был сосредоточенный и удивленный одновременно. А сам Сева уже устал удивляться. Или просто устал? Внутри было холодно и пусто. Внутри была та тьма, которая пришлась бы по сердцу Горынычу, если бы у него имелось сердце. Веки тяжелели, глаза закрывались. И даже холод был не в силах прогнать подкрадывающуюся дрему.
Дрему прогнал голос. Он доносился из темноты. Из той самой темноты, в которой укрылся Горыныч.
– Сидим ровно, не дергаемся! – Голос был простуженный, с хрипотцой. – Эй, белобрысый, руку от автомата убери! Убери, сказал, а то я сейчас сам пальну.
Белобрысый – это, наверное, Митяй. В отличие от Севы, Митяй не спал и уже готовился дать отпор невидимому врагу. Или не отпор? Или не врагу? Какие могут быть посреди болота враги? Ни один фриц сюда не сунется.
– Вы кто такие? – спросил простуженный голос. – Какой леший вас сюда занес?
– Горыныч, – сказал Митяй тихо, но отчетливо. – Горыныч, не надо.
Сева проследил за его взглядом и увидел три пары красных огоньков в той стороне, откуда доносился голос. Означать это могло только одно: Горыныч обошел незнакомца с тыла и сейчас готовился напасть.
– Не надо, – повторил Митяй, а потом сказал уже громко и весело: – А точно, что леший, дяденька! От фрицев бежали. Вас искали. Заблудились вот.
– Вас – это кого? – спросил строго голос.
– Вас, партизан! – Митяй убрал руку от автомата. – Мы из Видово. Там каратели который день орудуют после убийства бургомистра. Наверное, слыхали?!
Ответом ему стала напряженная тишина, красные огоньки погасли.
– Нам доктор нужен! – заговорила Соня. Голос ее звучал звонко и просительно одновременно. – С нами тяжелораненый, понимаете? – Она всхлипнула. – Он людей спасал, а его за это… под расстрел.
– Как звать? – спросил незнакомец из темноты. – Этого вашего тяжело раненного.