Батю внесли в избу. Не то чтобы очень большую, не больше охотничьего домика, но зато жарко натопленную и чистую. От тепла Митяй сразу «поплыл», захотелось прижаться к горячему печному боку и закрыть глаза. Но не время! Сначала нужно решить с доктором.
Зосимович пришел через пару минут. На нем была не по размеру большая телогрейка и подпоясанные веревкой ватные штаны. Наверное, поэтому Митяй его сразу не признал. Привык, что Зосимович из интеллигентов, вечно при шляпе, трости и галстуке. А тут такой. Правда, видать, что убегал от фрицев без портков.
– Показывайте! – велел он, не здороваясь, а потом крикнул кому-то, кто остался снаружи: – Света мало! Принесите еще лампу!
Батю они с Севой к тому времени положили на сколоченный из сосновых досок стол. Стол бы узкий и длинный, батя как раз поместился на нем в полный рост. В тусклом свете керосинки он был похож на покойника, и Митяй едва сдержался, чтобы не прижаться ухом к его груди.
– Живой, – Соня кивнула успокаивающе. Вот только не было в ее взгляде особой надежды. Она возилась с повязками, готовила к приходу врача.
– Ну-ка, барышня, дайте подступиться к пациенту. – Голос Зосимовича звучал ворчливо, но бодро. – Дайте, дайте…
Бодрые нотки исчезли, стоило доктору увидеть раны. Между седых бровей пролегла глубокая морщина.
– Он живой, – сказал Митяй, протискиваясь к столу.
Зосимович ничего не ответил, он пытался нащупать пульс.
– Он живой, – повторил Митяй, – это просто чудится, что мертвый.
– Мне не чудится. – Зосимович обернулся на него через плечо и, кажется, только сейчас узнал. – Митя? – Голос его смягчился. – Нашелся…
– Батю моего спасите, – попросил Митяй шепотом. Хотелось кричать криком, но он боялся, что крик сорвется в плач. Нельзя ему плакать. Он еще там, в упырином подземелье, решил, что ни плакать никогда не будет, ни бояться ничего не станет.
– Что смогу, – проворчал Зосимович, а потом гаркнул: – Лидия Сергеевна, ну что вы там возитесь, голубушка?
– Я здесь, – послышался за их спинами тихий голос. – Я все принесла, что велели.
На пороге стояла невысокая не то девушка, не то женщина – в скупом свете керосинки было не разобрать. В руках она держала большой алюминиевый таз, накрытый льняным полотенцем. За ней маячил тот самый дед-часовой, высоко над головой он держал еще одну лампу.
– Идите сюда, Лидия Сергеевна. – Зосимович посторонился. – Видите, какой тут случай…
– Вижу. – Она подошла к столу, склонилась над батей. Лицо ее было худым и болезненно бледным, русые волосы завязаны в такой тугой пучок, что глаза казались чуть раскосыми. Не старуха, но и не молоденькая девушка, не такая, как Соня. Лет тридцати, навскидку. Да и что ему за дело до ее возраста?! Его сейчас волнует лишь одно. И если эта тетка спросит, жив ли его батя, он заорет…
Не спросила, просто уставилась на раны, раскосые ее глаза удивленно расширились.
– Ассистировать будете. – Зосимович не спрашивал, он отдавал приказы. – Попробую извлечь пули. Кровотечение, смотрю, остановилось. Так, мне нужен чистый инструмент, горячая вода, самогон, нормальный свет. И что в операционной делают посторонние? – Он словно бы увидел их всех в первый раз. – Попрошу на выход, молодые люди! И так антисанитария страшная. Не представляю даже, что делать со всем этим.
Митяй хотел было спорить, но Соня крепко взяла его за руку, заглянула в глаза.
– Так нужно, – сказала одними губами. – Пойдем, Митя.
Снаружи было холодно. Он уже успел привыкнуть к расслабляющему теплу и теперь как-то враз озяб, задрожал, как осиновый лист.
– Дяденька, – Соня обратилась к деду-часовому. – Где бы им согреться и просушиться?
– Я здесь останусь! – Митяй упрямо сунулся к окну, но Лидия Сергеевна прямо перед его носом задернула занавески.
– Здесь ты никому не поможешь, малец, – сказал дед и поманил их за собой. – Пойдемте, покажу, где можно обсушиться, а потом покормим вас, чем бог послал.
Митяй снова пытался сопротивляться, но как-то внезапно выяснилось, что у него совсем не осталось сил. Сева взял его под руку, как барышню какую, и молча поволок за дедом.
В качестве временного прибежища им выделили землянку. Из мебели в ней, считай, ничего и не было, зато в печке-буржуйке потрескивал огонь.
– С одежей у нас туго. – Дед поскреб щетинистый подбородок. – Но сейчас распоряжусь, ребятки что-нибудь найдут на смену. А там уже и ваша просохнет.
Он вернулся в землянку спустя четверть часа, вслед за ним шел хмурый, незнакомый Митяю пацан. Наверное, из городских. Пацан нес в руках кипу какого-то тряпья.
– Вот, – сказал вместо приветствия и швырнул тряпье на деревянную лавку.
– Что нашли. – Дед пожал плечами, а потом глянул на Соню и велел: – Ты, девонька, выйди пока во двор. Пусть эти орлы переоденутся, а потом Петька, – он кивнул на пацана, – отведет вас на кухню.
Петька широко, во всю пасть, зевнул, с интересом зыркнул на Соню. Соня пожала плечами и молча вышла из землянки.
На переодевание ушло минут пятнадцать. Они с Севой долго не могли разобраться в этом ворохе штанов, рубах и свитеров. Одежда была несвежая, местами с подозрительно похожими на кровь пятнами. Но она была сухая, а это самое главное. Две пары кирзовых сапог стояли недалеко от печки. И Севе, и Митяю они оказались велики, но вопрос несоответствия кое-как решился портянками. На выходе получилось два деревенских дурачка в одеже с чужого плеча и при автоматах. Хочешь – плачь, хочешь – смейся. Митяю хотелось выть, поэтому он сказал зло и задиристо:
– Жрать охота.
Сева ничего не ответил, и это задело еще сильнее. Только жалости ему и не хватало в сложившейся ситуации. Митяй сжал кулаки. Он уже готовился сказать что-нибудь злое и едкое, после чего непременно начнется потасовка, но Сева его опередил:
– Он выкарабкается. У него есть и фарт, и надежда.
И сразу прошла злость. Злость прошла, а боль осталась. И чтобы заглушить ее хоть как-то, хоть чем-то, Митяй сказал:
– Она была хорошей девчонкой.
Сева глянул на него искоса, покачал головой. Лучше бы он молчал, лучше бы ничего не говорил, столько боли было в Севином взгляде.
– Мы за нее отомстим. – Митяй закинул на плечо автомат. – Мы за них всех отомстим.
– Отомстим, – эхом отозвался Сева. Думал он сейчас о чем-то своем.
Снаружи их ждали Петька и Соня. Петька окинул их презрительным взглядом, сплюнул себе под ноги. Зачесались кулаки, но Митяй не дал себе воли. С волей нужно было что-то делать.
– Нарядились, пижоны городские? – спросил Петька, завистливо косясь на их автоматы.
По примеру Севы, Митяй решил ничего не отвечать. На деревенских дурачков молчание иногда действует сильнее, чем слова. Соня насмешливо передернула плечами, сказала:
– Ну, куда нам теперь идти?
– Идите за мной! – Петька шмыгнул носом и пошагал вперед.
Он вывел их к навесу. Под крышей из коры и лапника располагался длинный стол и наспех сколоченные лавки. Чуть поодаль над костром булькал котелок. От него шел дурманяще вкусный картофельный дух. В котелке орудовала половником невысокая тетка в переднике поверх телогрейки.
– Привел, – буркнул Петька, и тетка обернулась.
Ее взгляд равнодушно скользнул по Митяю, а потом остановился сначала на Соне и Севе.
– Божечки… – прошептала тетка и раскинула в стороны руки.
Первой в ее объятья бросилась Соня. Со слезами бросилась, как маленькая.
– Это кто? – спросил Митяй у Севы.
– Это тетя Шура, – ответил тот дрогнувшим вдруг голосом. – Повариха из Гремучего ручья.
Дальше начались ахи и охи, слезы и разговоры, которые Митяю были неинтересны, но которые приходилось слушать, пока повариха тетя Шура раскладывала по тарелкам вареную картошку и тоненькими пластинками нарезала принесенное сало. Из всего услышанного Митяй сделал вывод, что выйти из Гремучего ручья удалось всем, а вот добралась до партизанского отряда только повариха. Остальных раскидала фашистская атака на деревню. Тетю Шуру на второй день скитаний по лесу подобрали партизаны, переправили через болото в отряд, где она теперь и трудилась поварихой.
– Где Ефим? – спросил Сева, когда поток женских слез и слов сошел на нет.
Тетя Шура глянула на него из-под низко повязанного платка, покачала головой:
– Убили. У меня на глазах расстреляли ироды. А что с остальными, я не знаю, не спрашивай, Всеволод. – Она встрепенулась, сказала быстрой скороговоркой: – И Гриню тогда тоже убили… наверное.
Митяй отложил ложку, перестал дышать.
– Это ж он нас всех спас. Нас в сарай согнали, жечь собирались, а они вдвоем с каким-то стариком против этих тварей… – Она всхлипнула. – Я искала его в той толпе. Но куда там… Люди кинулись кто куда. Страха люди такого натерпелись, вам не рассказать! Я сама уже в этом сарае с жизнью распрощалась. Упустила я Гриню… А когда увидела, его уже фрицы скрутили…
Митяй слушал и моргал часто-часто. Попала какая-то соринка в глаз, наверное. Из сказанного этой женщиной выходило, что его батя – настоящий герой. Она назвала его спасителем. Вот так…
– Расстреляли, наверное, нашего Гринечку. Нет его больше…
– Он живой! – Рявкнул Митяй так, что повариха вздрогнула, а Соня успокаивающе сжала его руку горячей ладошкой. – Мой батя живой! Слышите вы все?
– Батя?.. – Ахнула повариха. – Так это ты, значит, его сын? – И тут же она засуетилась, запричитала: – Так а где Гринечка, если живой? Почему не с вами?
– Его оперируют, – сказала Соня, не разжимая пальцев на Митяевом запястье. – Ваш доктор и какая-то женщина. Мы нашли его раненным и теперь его пытаются спасти.
– Слава богу! – Тетя Шура быстро перекрестилась. – Зосимович хороший доктор, это вам всякий скажет. И Лидочка большая умница.
– Она тоже врач? – спросила Соня.
– Медсестра. Из города. Месяц назад ее у немцев отбили. Спасала она подпольщиков. Спасала, ну и попалась. Говорят, пытали ее, мучили. Но кто о таком станет расспрашивать? – Тетя Шура смахнула слезу. – А подпольщики отбили ее уже, когда Лидочку на расстрел вели. Полуживую отбили и товарищам из партизанского отряда передали. Две недели она в себя приходила. Тут же не было до Зосимовича врачей. Травками отпаивали, ну и так… народным всяким. А потом уже она сама, говорят, взялась лечить и раны бинтовать. Полезная оказалась для отряда девочка. Зосимович ее сразу заприметил и при себе теперь держит в качестве помощницы. – Она вдруг замолчала, спросила приглушенным шепотом: – А раны-то хоть не слишком тяжелые у Грини нашего?