Спать решили по очереди.
– Я первый. – Не попросил, а просто проинформировал Сева. Так сильно устал, или была какая-то другая причина?
Возражать Митяй не стал. Тем более сам он был еще бодр и, как ни странно, полон сил. Казалось, он сможет бодрствовать до самого утра, но не вышло. Сон подкрался незаметно, ухватил мягкой лапой за загривок, повалил на лавку, а потом вдруг истошно заорал в ухо…
Митяй вскочил, замотал головой, пытаясь понять, где он и кто это так орет.
Орал Сева. Кто же еще! Вернее, уже не орал, а так же, как он, тряс башкой, пытаясь выпутаться из сетей сна.
– Что? – спросил Митяй, подкидывая в печку полешко. – Приснился кошмар?
Сева ничего не ответил. Вид у него был пришибленный, но во взгляде… во взгляде появилась надежда.
– Что тебе приснилось, блондинчик? – спросил Митяй, не особо рассчитывая на ответ.
Сева и не ответил, вместо этого выглянул в окошко и сказал:
– Скоро рассвет. Если уж мы все равно не спим, давай выдвигаться.
Выходить из тепла избушки в рассветную слякоть не хотелось, но Митяй не стал спорить. Ведь и в самом деле уже проснулись. На дорожку они выпили заваренного на липовом цвету чая. Сушеная липа – единственное, что осталось из съестных припасов. Да и какие это припасы? Так, баловство.
Горыныч ждал снаружи. Наверное, так и пролежал перед избушкой, охраняя их сон. Или он слишком хорошо думает о Темном псе? Тетя Оля позвала его не для них, а для Тани. Так уж вышло, что Тани больше нет, а пес все еще есть. Неприкаянная душа. Или нет у него души?
Вопросы эти были слишком сложными, чтобы искать на них ответы прямо сейчас, поэтому Митяй просто погладил костяную башку по черепушке. Черепушка была гладкая, даже приятная на ощупь, словно отполированная. Подумалось вдруг, что, если даже Горыныч им и не друг, уже хорошо, что не враг, потому что вот эти челюсти… они такие страшные!
Пока не рассвело, по лесу шли медленно, боялись напороться в темноте на ветки деревьев, а с рассветом ускорились. Сейчас первым шел Сева. И не потому, что хорошо знал путь, а потому, что двигались они теперь вдоль дороги, ведущей от Гремучего ручья к городу. И захочешь, а не заблудишься. Соня сказала, что подорванный автомобиль они видели как раз на этой дороге, но не сказала, на каком ее участке. Вполне могло статься, что до самого города они тогда не дошли совсем чуть-чуть. Горыныч сначала держался поблизости, а потом исчез. Почему-то Митяю казалось, что Темный пес нервничает. Наличие нервов было таким же спорным вопросом, как и наличие души, и он привычно не стал развивать эту мысль. Сейчас главной его целью был присмотр за Севой. Друга следовало придержать. Чтобы не рвался на дорогу, которая хоть и выглядела безлюдной, но явно была торной. Чтобы не наделал глупостей, если они вдруг встретят фрицев.
Им повезло, по пути к цели они не повстречали ни единой живой души. Лишь однажды по дороге проехал грузовик со свастикой на бортах. Звук мотора они услышали задолго до его появления, поэтому успели спрятаться.
А еще они нашли-таки то, что искали. Нет, они не нашли автомобиль. Митяй оказался прав: следов случившегося почти не осталось. Сам автомобиль и, наверняка, тела, забрали фрицы. Они ведь не могли не знать, кому он принадлежал! Они ведь не просто так устроили карательный налет на деревню. Автомобиля не было, но осталось место. И глубокая колея, ведущая от дороги к изуродованному, обгоревшему дереву. И пятачок выжженной мертвой земли. Вот так все было: перед тем, как взорваться, автомобиль фон Клейста слетел в кювет и врезался в дерево. Может быть, он взорвался от этого удара? Может быть, сдетонировала бомба? Он уже хотел высказать свои подозрения вслух, но не стал: Сева все равно бы его не услышал. Сева стоял в самом центре этой мертвой земли и словно бы к чему-то прислушивался. Митяй тоже прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. Если только хрустнувшую под лапой Горыныча ветку. Горыныч остановился у границы гари. Ноздри его раздувались, а похожая на черные иглы шерсть вздыбилась на загривке. Горынычу явно очень не нравилось это место. Может быть, он что-то чуял? Впрочем, если бы чуял, то уже давно бы нашел. Он хоть и адов, но все равно пес.
– Ты убедился, – сказал Митяй тихо. – Ничего не осталось. Они все… – он хотел сказать «убрали», но вместо этого сказал «забрали». – Они их забрали, блондинчик. Нам нужно смириться.
– Забрали? – Сева обернулся, но смотрел он не на Митяя, а на Горыныча. И обращался к Горынычу: – Почему ты ее оставил? Ты же должен был ее защищать! – Голос его сорвался на крик. А Горыныч ощерился. Теперь в нем не осталось ничего от пса, теперь было ясно, что это чудовище. У Митяя остановилось сердце. Потому что на чудовищ нельзя орать. И, уж тем более, чудовищ нельзя ни в чем упрекать. Горыныча точно нельзя…
– Блондинчик, полегче… – Он сделал шаг, отделявший его от гари, потом еще один, приближающий к Севе. – Послушай…
Сева не стал слушать. Наверное, Сева устал молчать. Все эти дни он кричал только во сне, а теперь вот… прорвало и наяву. Он кричал, обвинял Горыныча в предательстве, но Митяй точно знал, что на самом деле обвиняет он себя.
А Горыныч кинулся. Наверное, чудовище в нем не выдержало чудовищных оскорблений. Он кинулся, но приземлился не на грудь к Севе, а перед границей, отделяющей живую землю от мертвой. Приземлился четко, даже когтем не задел того, что огонь превратил в прах. И тут же, у границы, лег, посмотрел на Севу тремя парами глаз, заскулил. Он скулил не как чудовище, а как самый обыкновенный пес. Брошенный хозяйкой, потерявшийся.
Сева тоже замолчал. Он стоял по ту сторону границы, в центре круга из мертвой земли и смотрел на Горыныча. Тут бы и остановиться, выдохнуть и успокоиться в надежде, что все само собой успокоится. Но Сева не остановился, Сева шагнул к Горынычу и положил ладонь на холку. Не испугался зубов, не испугался острых игл, в которые превратилась черная шерсть, не испугался мечущегося из стороны в сторону хвоста. Митяй решил, что он просто решил умереть. От горя иногда хочется умереть. Ему ли не знать…
Он вскинул ружье, прекрасно понимая, что ничем не сможет помочь. Что даже если получится выстрелить в Горыныча, вреда это принесет немного. Но его единственный друг стоял на краю пропасти, и Митяй был готов стрелять.
Но случилось что-то необычное. Наверное, случилось чудо. Никто ни на кого не напал. Острые иглы прижались к хребту, челюсти щелкнули вхолостую, а похожий на кнут хвост, замер. Горыныч смотрел на Севу, а Сева смотрел на Горыныча. Это не было противостояние. Это было похоже на немой диалог.
– Ты не можешь, – сказал Сева растерянно.
Горыныч тихонько всхрапнул, наверное, соглашаясь.
– Ты боишься огня и не хочешь приближаться к пожарищам. Я понимаю.
Может быть, Сева что-то и понимал, а вот Митяй не понимал ровным счетом ничего. Пока единственное, чему он радовался – это остановленному кровопролитию.
– Что такое, блондинчик? – спросил он шепотом.
Сева бросил на него рассеянный взгляд, снова уставился на Горыныча, но ответил:
– Я не знаю, откуда он. Может быть, там слишком много огня. А может, нет вовсе. Но посмотри, это же очевидно: он боится огня и всего, что с огнем связано. – Сева погладил Горыныча по средней голове, и сразу три пары глаз зажмурились. – Ты ничего не чуешь, когда гарь и пепел? Ты теряешь след?
Темный пес тихо рыкнул. Наверное, это было «да». Наверное, это объясняло, почему Горыныч тогда вернулся, но это никак не отменяло того страшного факта, что Тани больше нет. И не важно, взял Темный пес ее след, или не взял. След все равно был уже мертвый.
Наверное, нужно было сказать об этом Севе. Наверное, это было бы правильно. Вот только было бы это по-человечески? Митяй не знал и поэтому промолчал. А вот Сева не молчал. Севу словно прорвало. Он говорил, глядя в пустоту прямо перед собой:
– Я не понимаю! Это ведь она спровоцировала эту аварию. Она сама мне показала…
– Кто? – спросил Митяй шепотом, но Сева ему не ответил. Он шел за только ему одному понятной мыслью. Или наоборот – непонятной…
– Я точно знаю, что она сделала так, чтобы машина слетела в кювет. Я вижу это словно своими собственными глазами. Каждую ночь вижу.
Каждую ночь – значит во сне. Кто ему снится? Кто заставляет орать от отчаяния.
– Сева, кто? – повторил Митяй уже твердо. – Кто тебе снится? Танька?
– Нет. – Сева яростно замотал головой. – Мне бы очень хотелось, но нет…
– А кто тогда?
– Ольга Владимировна.
– Баба Оля?!
– Я вижу ее маленькой девочкой, но теперь я точно знаю, что это она. Она сказала, что у нее очень мало времени, потому что она и так нарушает правила. Во сне все иначе, голова работает по-другому. Понимаешь?
Митяй не понимал, но все равно кивнул.
– Это словно бы одновременно и мой, и не мой сон. Она строит мост между нашими снами, чтобы рассказать. А все равно не понимаю, что она от меня хочет, зачем приходит. Может быть, покаяться? – Севины глаза расширились и сделались почти стеклянными.
– В чем ей каяться?
– Она мне показала. Я видел все словно ее глазами. Она шагнула на дорогу перед машиной фон Клейста и устроила все это… – Сева развел руками. – Это из-за нее случилась авария.
– Сева, этого не может быть, – сказал Митяй как можно мягче. – Когда машина взорвалась, баба Оля уже была мертва. Если не веришь, спроси у моего бати. Она умирала у него на руках.
– Я видел!
– Ты видел кошмары. Признайся, ты в нее влюбился, в нашу Танюшку! Ты влюбился, а она умерла. И теперь тебе ее не хватает, вот ты и придумываешь себе всякое.
Это была правда. Кто там сказал, что горькая правда лучше, чем сладкая ложь? Не лучше, но нужнее. А друзья иногда тоже только на то и годятся, чтобы резать правду-матку. Если потребуется, он готов не только резать, но и врезать, чтобы привести Севу в чувства. Он и так слишком долго потакал его… фантазиям.
– Наверное, ты прав. – Не пришлось никого бить, обошлось на сей раз без драки. – Наверное, это все… тоска.