Кино закончилось, и он снова оказался перед хрустальным гробом. Танюшка, мертвая царевна, лежала в нем с закрытыми глазами. Наверное, потому, что глаза ее были закрыты, кино и закончилось. Ее длинные ресницы подрагивали, тени от них ложились на впалые щеки, превращая некогда красивое девичье лицо в старушечью маску. В этой маске Митяю на мгновение почудилась баба Оля, а потом еще несколько незнакомых, но удивительно похожих между собой женщин. Словно бы кожа на Танюшкином лице текла, как тот самый сценический грим, про который рассказывала фифа. Текла, менялась, превращая одно лицо в другое. Кто из них, из этих женщин, показывал ему кино? И где сейчас сама Танюшка? Что с ней творится?
Касаться девичьей руки было страшно, но Митяй все равно коснулся, потянул вверх край широкого рукава, обнажая до синевы бледную кожу и исколотые, воспаленные вены. Где бы она ни была, ее мучили. С ней делали что-то такое, что ни в коем случае нельзя делать с живым человеком. Ее лишали силы. У нее забирали кровь. Потому она такая бледная и неживая. Сейчас она такая, каким был он всего сутки назад. Его спасли, а она все еще мучается, пытается докричаться до них с помощью снов. До него, до Митяя, докричаться. Потому что остальные не слышат. Сева бы и рад, но у него не получается. А у него с Танюшкой теперь общая, вымаранная в крови цепь, на которую посадил их обоих фон Клейст. И плевать, что цепь эта не видна. Она есть, и Митяй каждую секунду слышит ее бряцанье.
– Что мне делать? – спросил он шепотом у Танюшки. – Тань, что нам всем делать?
Она не ответила, но лампы под потоком истерично замигали, а дверь, которую он так предусмотрительно подпер стулом, распахнулась на всю ширь. Пора уходить – вот что это означало.
– Я еще вернусь, – сказал Митяй и погладил Танюшку по щеке. – Мы спасем тебя, Танюшка.
Подземный ход вывел его не в привычную анфиладу одинаковых комнат, а в заброшенную оранжерею. Тут, на поверхности, было сыро и холодно. Хотелось дышать полной грудью, хотелось наконец проснуться.
Ветер хлестнул его по щеке. Или не ветер, а лезущая через проломленную крышу ветка дерева…
– Митяй, очнись! – сказал ветер голосом бати. – Митяй, ну давай же!
Он шагнул из одного мира в другой и открыл глаза. В этом мире уже зарождался рассвет. Митяй не знал, как понял это при занавешенных окнах. Просто знал и все. Батя стоял над ним на коленях. Вид у него был озабоченный и, кажется, испуганный.
– Проснулся? – спросил он и зачем-то потрогал Митяев лоб. Рука его была холодной. Почти такой же холодной, как у Танюшки, но все же чуть более живой. И лицо его было человеческим, и глаза самыми обычными.
– Проснулся. – Митяй сел.
– Слава богу. – Батя облегченно улыбнулся. Улыбка тоже была самой обыкновенной. И улыбка, и зубы. Приснится же такое… – Ты снова метался. Что-то снилось?
Рядом застонал и резко сел Сева. Этот еще не проснулся окончательно, но уже почуял, что что-то происходит.
– Что это? – Батя сжал Митяеву руку. Не так крепко, как Танюшка, куда ласковее. Разглядывал след, оставшийся на его запястье. След был похож на синяк или ожог. Будто-бы кто-то схватил его за запястье раскаленной ладонью. Или не раскаленной, а неживой. – Откуда?
– Это она… – Митяй высвободился из отцовской хватки.
– Таня?! – окончательно проснулся Сева. – Ты снова ее видел?!
– Видел. – Признаваться в том, что именно он видел, не хотелось, но Сева точно не отстанет.
В комнату, зевая и потягиваясь, вошел Влас Петрович. С взъерошенными со сна волосами он казался сильно моложе своих лет. Или он и был молодым, просто прятал возраст за солидной бородой?
– Что за переполох? – спросил он шепотом и бросил встревоженный взгляд не на Митяя, а на склонившегося над ним батей. – Гриня, что у вас тут происходит?
– Кошмары у нас тут происходят, – буркнул батя, не оборачиваясь и не сводя взгляда с Митяевой руки.
– Где она? – Сева не желал ждать ни секунды. – С ней все в порядке?
Когда царевна мертва, трудно судить, в порядке ли она. Но нужно рассказать то, что она ему показала. И как можно быстрее!
– Митяй! – Сева встряхнул его за плечи.
– Уймись, блондинчик, – буркнул он. – Там все не так, как здесь.
– Там – это где? – Он не собирался успокаиваться. Он хотел знать правду. А еще ему было обидно, что в свой сон Танюшка снова пустила не его, а Митяя.
– Там – это там, где она сейчас. Она спит. Мне кажется, она хочет проснуться, но не может.
– Лекарства, – сказал Влас Петрович мрачно. – Те, что пропали из госпиталя. Наверное, ей колют что-то, чтобы она не просыпалась.
– И у нее… – Митяй бросил быстрый взгляд на Севу. – У нее забирают кровь.
Сева вскинулся, застонал.
– Не так, как у меня. – Митяй подтянул рукав, демонстрируя уже почти зажившую рану на запястье. – Я не увидел следов от укусов.
– А какие следы ты увидел, парень? – спросил Влас Петрович.
– От уколов. Как у вас. – Он указал на руку Власа, где в сгибе локтя виднелся едва различимый след от иглы. – А еще она может видеть… – Митяй запнулся.
– Что? – спросили разом батя и Влас Петрович.
– …Что происходит?
Они и не заметили, как в гостиную вошла Стелла. Она единственная из них всех выглядела свежо и бодро. А еще она была вполне себе живой. Ни на шее, ни на запястьях, выглядывающих из-под рукавов шелкового домашнего халата, не было никаких следов. По крайней мере, хоть один из его снов оказался самым обыкновенным кошмаром.
– Делимся впечатлениями, Стелла Витольдовна, – сказал Влас Петрович одновременно мрачно и смущенно.
– Впечатлениями от чего? – Она не собиралась уходить. Напротив, она скрестила руки на груди, приготовилась выслушать ответ.
Остальные тоже смотрели на Митяя, словно это он должен был решить, как поступить. И он решил!
– Фон Клейст выслал отряд карателей, – сказал он тихо, но решительно.
– Куда? – спросил Влас Петрович так же тихо.
– Когда? – спросил батя.
– Откуда ты знаешь? – спросила Стелла.
И только Сева молчал, думал о чем-то своем.
– В партизанский отряд. Когда, я не знаю, но думаю, что они уже в пути. Откуда знаю, не скажу! – Ответил Митяй всем сразу и тут же сложился от резкой боли в груди.
Наверное, так болит сердце, когда осознает, что потеряло или вот-вот потеряет что-то очень дорогое. Кого-то очень дорогого…
Он не думал про Соню все эти дни. Не думал, потому что считал, что она в безопасности. А теперь вдруг разом осознал, что совсем она не в безопасности, что возможно, в это самое мгновение ее рвут на части фашистские псы…
– Митя! – Дернулся к нему батя. – Сынок, тебе больно?
– Все в порядке, – просипел он, выпрямляясь. – Мне нужно идти.
– Куда? – В один голос спросили Влас Петрович и батя.
– Туда! – Митяй уже поднялся на ноги. – Они их убьют! Они их всех убьют! Их нужно предупредить!
В лице отца тоже что-то дрогнуло, словно бы и его собственное сердце заныло от какой-то только ему одному ведомой боли.
– Я пойду сам, – сказал он решительно.
– Я с тобой! – Митяй не собирался сдаваться. Только не в этот раз.
– Один я управлюсь быстрее. – Батя осторожно отодвинул портьеру, всмотрелся в темноту за окном.
– Я пойду с тобой. – Влас Петрович откатывал рукава рубахи, оглядывал комнату в поисках своей куртки.
– Вы должны остаться и решить вопрос с фон Клейстом, – сказал отец тихо, а потом добавил еще тише: – Влас, одному мне будет проще разобраться. Понимаешь?
Влас Петрович очень долго молчал, а потом наконец кивнул.
– Я постараюсь вернуться, как можно быстрее. – Батя уже натягивал куртку. – Сева, Митя, вы поступаете в распоряжение товарища командира.
– Батя, ты не понимаешь, сколько там фрицев! Я иду с тобой! – Митяй тоже потянулся за курткой.
– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? – спросила Стелла.
– Влас Петрович объяснит, а мне пора! – Батя махнул им всем на прощание рукой и выскользнул за дверь.
Митяй выскользнул следом. Он уже не маленький мальчик, чтобы за него решали. И сил в нем уже предостаточно. Гораздо больше, чем было вчера. Вот сейчас догонит батю, и все ему объяснит. И про силы, и про… Соню.
Не пришлось никого догонять. Он еще привыкал к кромешной темноте подъезда, когда кто-то схватил его за плечи, прижал спиной к стене. В темноте блеснули два красных огонька, а потом послышался успокаивающий голос:
– Все в порядке, сынок. Это я. Давай-ка поговорим.
И глаза, и голос, и лицо были словно бы одновременно батины и не батины. Митяй замер, не в силах пошевелиться.
– Ты уж прости, что приходится вот так, сынок. Но нет у меня времени.
Батя улыбнулся. Митяй был почти уверен, что увидит упыриные клыки. Не увидел, но облегчение, которое он испытал, тут же потонуло в странном водовороте из слов.
– Значит, вот как мы с тобой поступим, сынок…
…Темнота была уже не кромешной, она подсвечивалась первыми рассветными лучами. Кажется, только глазом моргнул, а так все изменилось. Хорошо, что успел с батей попрощаться, а теперь нужно возвращаться обратно. Батя просил присмотреть за Севой и остальными.
В квартиру Стеллы он вошел без стука. Да и чего стучать, если вышел всего на пару минут?..
Стоило лишь выйти во двор, как поток накрыл его с головой. Засвистело в ушах, закружилась голова. Наверное, с непривычки. Не научился еще Григорий управляться с вот этим всем. Зато в потоке думалось быстро и двигаться получалось тоже куда быстрее, чем обычно. А ему нужно двигаться, и нужно подумать.
Митяй не врал, когда пересказывал свои – или не свои? – видения. Были ли то видения прошлого или будущего, Григорий не знал, но надеялся, что время еще есть. Потому что в противном случае он себе не простит.
Передвигаться по городу в потоке было легко. Каждый выступ, каждая трещина, каждая отбрасываемая живым или неживым тень становились для него укрытием и защитой. По пути он два раза видел немецкие патрули. Он их видел, а они его – нет. И каким же великим был соблазн добраться до одного из них! Добраться, сжать шею сзади…