Минувшая ночь далась ему тяжело. Накатила та самая нечеловеческая жажда, которую не утолить ни водой, ни вином. Григорий пробовал, в квартире Стеллы нашел и то, и другое. Не полегчало. Вообще не отпустило.
В себя он пришел в спальне Стеллы. Стоял, смотрел, любовался. Ему хотелось думать, что интерес его был эстетического плана, а не гастрономического, но твердой уверенности не было.
А потом словно в плечи кто толкнул. Мир сразу сделался мутным и мерзким, и во рту появился медный привкус, заглушить который получилось лишь ядреной папиросой Власа. Эх, как ни крути, а придется что-то делать. И Горыныча нет, который мог бы приволочь ему зайца. Значит, придется охотиться самому. Горыныч куда-то подевался, не появлялся уже который день. Может рыскал по лощине в поисках Танюшки, а может потерял надежду и вернулся обратно в свой темный мир.
Из города Григорий выбрался с первыми рассветными лучами, поднял повыше воротник, шмыгнул в ближайший подлесок. Дальше мчался почти без передышки, лишь изредка выныривая из потока. Мог и не выныривать, потому что каждый такой «нырок» причинял боль. Но ему по старой памяти почему-то казалось, что в человечьем своем обличье он может почувствовать и увидеть больше, чем в не-человечьем. Да и жажда в человечьем обличье мучила, как ни странно, меньше. Наверное, чтобы поддерживать себя в потоке требовались силы. Те самые силы, которые давала таким, как он, кровь.
Сгоревшее почти дотла Видово он обогнул по дуге, чуял, что не осталось в деревне ни живых, ни мертвых. А, оказавшись в лесу, взял след, что та гончая. В потоке это получалось легко. Каждая примятая травинка, каждая сломанная ветка и каждый взмах птичьего крыла рассказывали ему историю, выдавали тех, на кого он охотился. А он теперь охотился. В потоке это было легко. Все виделось и чуялось в десятки раз острее. Если бы он научился пользоваться потоком раньше, ему бы не понадобился Зверобой для поисков ребятишек. Давние их следы Григорий обнаружил у избушки пасечника и мимоходом удивился, как мог пропустить их раньше.
А еще в потоке было не так больно. И речь сейчас шла не о боли физической, которая всякий раз возникала во время перехода «туда-обратно». Речь шла о боли душевной, той самой, что выгнала его на рассвете из города, что гнала и подстегивала, словно кнутом. Григорий понимал, что его ждет в том случае, если он опоздает. Нет, не его ждет, а тех, кого он пытается спасти. Тех, кого он бросил без присмотра и без защиты.
Митяй не рассказывал о своем видении в подробностях, но Григорию и не нужны были подробности. Достаточно было того ужаса, который он увидел в глазах сына. Пощады не будет никому. А те, кто выживут после нападения на отряд, позавидуют мертвым. Потому что Вольф – это не человек, это тварь, пострашнее любого упыря. Упыри питаются человеческой кровью, а Вольф – человеческой болью. Уж ему ли не знать, как умеет развлекаться Вольф. Он знает. Лида знает…
Вот, чтобы не думать о Лиде, Соне, Шуре, Зосимовиче и еще о нескольких десятках тех, кто остался в партизанском отряде, Григорий больше и не выходил из потока. Теперь он отчетливо видел следы. Как человеческие, так и собачьи. Митяй сказал, что их было около двадцати. Ошибся. Тридцать четыре человека и шесть псов. А в отряде в основном старики и необстрелянный молодняк. Получилось вспомнить и посчитать всех по головам. Даже тех, кого он видел лишь мельком. Выходило двадцать девять. Это со стариками и женщинами. Выходило, что силы неравны.
В потоке получалось не бояться, не переживать и почти не злиться. В потоке он был быстр и ловок. Но силы уходили с каждой минутой. Чтобы оставаться в потоке, требовалось топливо. Особенное топливо.
Косулю он поймал, считай, налету, не выходя из потока. И, вонзаясь клыками в трепещущую шею, не почувствовал ничего, кроме нестерпимой жажды. А потом пришла боль. Наверное, он потерял контроль, вывалился из потока, не успев сгруппироваться, как парашютист перед приземлением. Потому и приземлился со всего размаху прямиком в ледяную воду, заорал, забарахтался, выбираясь из топи. В ужасе почти забыл, что теперь он не человек и просто так его не возьмешь. Как только вспомнил, сразу успокоился, потянулся к потоку и к корявой осинке. Сначала ухватился, а уже потом усмехнулся парадоксу ситуации. Вот он упырь, как за последнюю соломинку, хватается за то единственное дерево, которое может стать причиной его смерти. Или не может?
Осинка гнулась, стонала, но пока скорее спасала, чем убивала. Григорий шагнул в поток в тот самый момент, как выбрался на твердую почву. Теперь он снова все видел и все чувствовал. Теперь у него было топливо. Надолго ли? Он не знал, но и выбора особого у него не было. Важно лишь одно – он знает, как пересечь трясину, видит все ее ловушки. Он даже видит сквозь толщу воды белое лицо утонувшего немца. Еще молодой, немногим старше Митяя, он таращился на Григория широко раскрытыми мертвыми глазами. Значит, одним меньше.
Топь он пересек так быстро, как только позволяла ему его новая суть. По тут сторону болота уже царил полдень. Солнце светило ярко и беспощадно, но, кажется, не опаляло. Наверное, потому, что Григорий больше не спешил выходить из потока. Он стоял на самом краю густого ельника и прислушивался. Не нужно было прислушиваться, достаточно было принюхаться. Пахло гарью и кровью…
Хорошо… Хорошо, что он не вышел из потока до того, как понял, что случилось непоправимое. Хорошо, что хватило ума и не хватило мужества принять все это своей человеческой, а не упыриной сутью, потому что даже упыриной вдруг сделалось почти нестерпимо больно. Так больно, словно бы он все-таки выпал из потока.
Он опоздал. В этом не было никаких сомнений. Этому было столько мучительно страшных доказательств…
Некоторые отстреливались, как вот этот старик, встретивший свою смерть с двустволкой в руках. Некоторых застали врасплох, как Шуру… Она лежала рядом с походной кухней, сжимая в руке поварешку. Варево в котелке уже давно выкипело, и нутро его покрылось черной копотью.
Григорий закрыл Шурины глаза, поправил сползший на лоб платок. Огляделся.
Можно было не спешить. Никого живого здесь больше не осталось. А встретиться с мертвыми было… нет, не страшно. Было больно! Вот так же больно, как встретиться с Шурой. Если не больнее…
Зосимовича он нашел в избе, служившей для отряда медпунктом. Зосимович сидел за столом, уронив седую голову на скрещенные руки, и на долю секунды Григорию показалось, что доктор просто спит после тяжелой ночи. Но в ноздри тут же шибанул густой запах крови, не оставляющей и толики надежды. Но Григорий все еще надеялся. Наверное, потому все-таки вышел из потока и позвал:
– Лидия! Лида!
Ответом ему стала тишина. Лишь какая-то пичуга испуганно забилась об оконное стекло. Дурная примета, как сказала бы Зося. Да уж, куда дурнее…
Выйдя из избы, Григорий все-таки снова натянул на себя эту невидимую броню. Чтобы, когда он найдет Лиду, устоять, сдюжить не перед болью даже, а перед уже испепеляющим душу яростью.
Он обошел все дважды. Хотя ему нынешнему хватило и одного раза, чтобы понять: ни Лиды, ни Сони среди убитых нет. Они могли уйти до того, как нагрянули каратели. И это было бы настоящим чудом. Их могли забрать с собой фрицы. И это было страшно, но все равно давало надежду. Если он поспешит. Поспешить означало бросить убитых. Сначала их терзали звери двуногие, а очень скоро станут терзать звери четырехлапые.
Братская могила получилась большая и глубокая. Григорий работал, сцепив зубы, не позволяя себе думать, не позволяя вспоминать и скорбеть. Когда все закончил, вышел из потока, присел прямо на землю, сунул в зубы папиросу. Пять минут он позволит себе быть человеком, а потом снова превратится в зверя и возьмет след. Если будет кого спасать, спасет. Если он опоздал, придет время для мести.
– Ну, и что это было? – Стелла смотрела на Власа зло и требовательно одновременно.
Чтобы хоть как-то укрыться от этого взгляда, он закурил, спрятался за дымовой завесой. Но разве Стеллу может остановить такая мелочь?
– Я спрашиваю, что случилось? Влас, почему ваш товарищ так поспешно ушел?
– Митяй тоже ушел, – сказал Всеволод мрачно.
По глазам было видно, что парень сейчас разрывается на части. С одной стороны, ему хочется помочь другу. С другой – отыскать и спасти эту свою необыкновенную подружку. Влас его понимал, он и сам разрывался на части. Вот только, в отличие от Всеволода, он нес ответственность за тех, кого оставил в лагере.
– Почему они ушли? – повторила Стелла свой вопрос. По голосу было ясно, что она уже готова взорваться. Такой у нее был взрывной темперамент.
– Мы получили информацию о готовящемся нападении. – Полуправда всяко лучше молчания.
– Когда? – Стелла удивленно вскинула брови.
– Ночью. Когда вы спали.
– Я очень чутко сплю, Влас Петрович. И я ничего подозрительного не слышала.
– Вы ничего не слышали, потому что Гриня… Григорий выходил из дома. Он охотник. Понимаете? Он умеет двигаться почти бесшумно.
На мгновение во взгляде Стеллы что-то такое промелькнуло. То ли испуг, то ли недоумение. Но спорить она больше не стала. Вместо этого она снова спросила:
– И он ушел спасать ваш отряд?
Влас молча кивнул.
– В одиночку?
– С Митяем, – снова встрял Всеволод.
– А вам не кажется, что это слишком опрометчиво? Мужчина и мальчик, – она бросила успокаивающий взгляд на ощетинившегося Всеволода, – против карательного отряда!
– Им помогут товарищи из подполья. – И даже ложь все еще лучше молчания. – К тому же, я думаю, что Григорий ушел один…
Договорить он не успел, в запертую дверь кто-то тихо постучался.
Едва заметно вздрогнула Стелла, глянула на Власа вопросительно. Тот потянулся за оружием, кивнул.
На цыпочках Стелла подошла к двери, прислушалась:
– Кто там? – спросила сиплым, словно бы со сна голосом. Получилось правдоподобно. Актриса же!
– Это я, – послышался из-за двери голос Митяя. – Чего вы закрылись?