А Соня уже деловито осматривала избушку. Первым делом она нашла огарок свечи, вторым – холщовый мешок с какой-то сухой, но все еще вкусно пахнущей травкой.
– Есть охота, – сказала она, откладывая мешок в сторонку.
– А мне пить. – Лида закрыла глаза.
– Тут поблизости должна быть река. Кажется.
– Кажется? – Лида открыла глаза, посмотрела на Соню.
– Река точно есть. Поселения обычно закладывали на берегах водоемов. Нам так на уроках истории рассказывали. Слушай, Лида! – Соня встала напротив лежанки, уперла руки в бока. – Ну что мы теряем, если я смотаюсь на разведку?
– Уже темно. – Лида покачала головой.
– Темно станет через полчаса. – Соня положила руку ей на лоб, нахмурилась. – Горячий.
– Это у тебя рука холодная. – Она попыталась улыбнуться.
– Тебе нужно много пить. Я сбегаю за водой, и мы заварим чай. Я видела малинник буквально в десяти шагах отсюда. Ветки малины хорошо сбивают жар. Мне бабушка их заваривала.
Про жаропонижающие свойства малины Лида знала и без Сониной бабушки. У Зосимовича был целый запас сушеной малины. От воспоминаний сделалось больно. Только не ноге, а душе.
– Пойдем вместе. – Она попыталась встать, но Соня положила обе ладони ей на плечи.
– С тобой мы точно до темноты не управимся, – сказала она строго, так, словно это она была старше и опытнее. – Ты лежи, а я быстро. Одна нога тут, другая там. Да есть тут река, даже не сомневайся! Чувствуешь, рогозом пахнет?
Ничем таким в избушке не пахло. Если только пылью и, кажется, старой вощиной. Но на споры с Соней не осталось сил.
– Деревни больше нет, до Гремучей лощины больше часа пути, – увещевала Соня. – Место заброшенное, никто нас тут искать не станет. Скорее всего, нас вообще никто не ищет.
Наверное, она была права, и про место, и про то, что искать их никто не станет. Или просто Лида слишком устала, и потому поддалась на ее уговоры.
– Если ты не вернешься до темноты, – сказала она строго, – я пойду тебя искать.
– Я вернусь, – пообещала Соня, схватила с печки котелок и вышла из избушки, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Лида закуталась в пальто, закрыла глаза. Ей бы развести огонь, но для этого нужно встать. Пять минут покоя, и она возьмется за дело. К возвращению Сони все будет готово.
Она оказалась слабой. Слабее, чем думала. Не нужно было закрывать глаза, не нужно было поддаваться соблазну, потому что пять минут прошли, а открыть их все никак не получалось.
Дрему прогнал звук, пронзительный и скрипучий. Как будто кто-то провел железом по стеклу. Лида открыла глаза.
Она была не одна. Посреди избушки на табурете, скрестив на груди руки, сидел человек…
Интуиция не подвела! Соня не нашла речку, она нашла нечто лучшее – огороженный потемневшим от воды и времени брусом источник. Вода в источнике была ледяная и сладкая. Соня сначала напилась сама, потом набрала полный котелок. Дело оставалось за малым, нужно было наломать малиновых веток.
К тому времени, когда она добралась до малинника, стемнело окончательно. Ветки пришлось ломать уже почти в полной темноте. Поэтому действовала Соня быстро, боялась, что Лида исполнит свою угрозу и выйдет-таки на ее поиски.
К избушке Соня пробиралась почти на ощупь. Путеводной звездой для нее был слабый отсвет свечи. Подумалось, что свечу лучше бы загасить. Или на худой конец занавесить чем-нибудь окошко. В округе никого нет, она в этом почти уверена, но, как говорила бабушка, береженого и бог бережет!
Соня прибавила шагу, если бы не наполненный до краев котелок, так и вовсе побежала бы. Потому что свежи еще были в памяти воспоминания про упырей. Можно сколько угодно убеждать себя, что Сева с Митяем разобрались со всеми еще там, на болоте, но страх все равно не отпускал – наоборот, с приближением ночи он сделался еще сильнее.
Страх превратился в панику, когда Соня увидела приоткрытую дверь избушки. Эту дверь она точно закрывала. Отчасти, чтобы не впускать внутрь вечерний холод, отчасти из-за диких зверей. Закрытая дверь в нынешнее время всяко лучше открытой.
Может быть, Лида все-таки решила отправиться на ее поиски? Она ведь такая… ответственная, с нее станется, не посмотрит даже на рану. От этой мысли на душе стало чуть легче. Если Лида ушла сама, то и вернется она тоже сама. Вот хотя бы придет на Сонин зов. Или лучше не кричать, а немного подождать?
Соня осторожно толкнула дверь, та беззвучно открылась.
– Лида? Лида, ты тут? – спросила Соня шепотом и переступила порог.
Котелок она оставила снаружи, побоялась расплескать воду, а сама обеими руками ухватилась за осиновый кол.
– Лида, ты спишь?
Ответом ей стала тишина. Но надежда на то, что Лида ушла и скоро вернется, истаяла в тот самый момент, когда Соня увидела валяющийся посреди избушки табурет. Табурет этот был тяжелый, сделанный на века из дубовой доски. Даже для того, чтобы просто сдвинуть его с места, требовалось определенное усилие. Да и зачем Лиде было переворачивать табурет?..
Соня замерла, зажала ладонью рот, чтобы не закричать. Лиде не нужно было переворачивать табурет, а тому, кто незваным гостем вошел в избушку?..
Оставалась еще слабая надежда, что Лида могла убежать или спрятаться. Соня заглянула под лежак, хотя и без того было очевидно, что спрятаться под ним не сможет даже ребенок, не то что почти взрослая женщина. Она подняла табурет, уселась на него, обхватила себя за плечи. Все тело трясло. То ли от холода, то ли от осознания того, что случилось что-то непоправимое. Кто-то ворвался в их убежище, ворвался и забрал с собой Лиду. Вот следы борьбы, вот валяющийся в углу осиновый кол. Лида пыталась защищаться, но того, кто пришел за ней, не остановил осиновый кол.
Соня сжала виски руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону. Она ведь была поблизости, она бы услышала крики и непременно прибежала на помощь. Но в том-то и беда, что Лида ни за что не позвала бы ее на помощь. В первую очередь Лида думала о ней и лишь потом о собственной безопасности. И что теперь?!
Соня вскочила на ноги, закружилась по избушке. Мысли в голове метались такие же пустые и беспомощные, как и она сама. Лиду забрали, а она не знает, как поступить. Она вообще ничего не понимает!
Она замерла, прислушалась к миру вокруг и к самой себе. Как бы поступила Лида? Лида никогда не бросила бы ее в беде. Лида бросилась бы на ее поиски, несмотря ни на что, не обращая внимания ни на ранение, ни на непроглядную ночь, ни на упырей. Вот и она пойдет!
Соня уже направилась к двери, когда в темноте за мутным стеклом окна что-то мелькнуло. Черный силуэт на темно-синем фоне неба. Ей могло показаться. От страха и не такое примерещится! Но Соня точно знала, что там, снаружи, кто-то есть. Кто-то или что-то…
Дверь открылась почти беззвучно, потянуло холодом и сыростью, сквозняк загасил свечу. Соня вцепилась в осиновый кол. Живой она не дастся! Ни фрицам, ни упырям…
Это было твердое, какое-то успокаивающее решение. Умирать, так с музыкой! Вот какая мысль мелькнула у нее в голове в тот самый момент, когда она занесла руку с осиновым колом. Она умрет, в этом нет никаких сомнений. Но она сделает все возможное и невозможное, чтобы забрать с собой того, кто готовится переступить порог. Ей нужно только обернуться, посмотреть в глаза своей смерти…
Обернулась. Крутнулась на пятках, словно в танце.
Дверь была распахнута настежь. На пороге нетронутым стоял котелок с водой, в нем отражался тонкий серп выглянувшей из-за туч луны. А больше никого…
– Кто здесь? – Она хотела, чтобы голос звучал громко и смело, но получился свистящий, придушенный какой-то шепот. – Ну, покажись!
На плечо легла тяжелая ладонь, и вся ее смелость, вся ее решимость вырвались из тела вместе с испуганным криком. Они вырвались, а тело все еще продолжало действовать по инерции. Тело развернулось на сто восемьдесят градусов. Руки, сжимающие осиновый кол, сделали выпад, чтобы, как копьем, пронзить того, кто подкрался сзади.
У нее не получилось. Ужас – плохой советчик в делах спасения собственной шкуры. Ужас показывал пугающие картинки, от которых стыла в жилах кровь. Ужас смотрел на нее из темноты красными, как уголья, глазами.
– Соня… – У ужаса был голос дяди Гриши, и от этого делалось еще страшнее.
Соня попятилась.
– Соня, это я! – Темнота обрела плоть, и в квадрат лунного света выступил человек. – Соня, все хорошо, опусти эту свою… палку.
Несколько мгновений она всматривалась в его лицо. Бледное, изможденное, но самое обыкновенное, человеческое. И глаза у него были самые обыкновенные, никаких тебе красных угольев. Соня всхлипнула и повисла у него на шее, прижалась щекой к его холодной, пахнущей папиросным дымом щеке.
– Дядя Гриша! Как хорошо, что это вы!
Как хорошо, что это он, а не то красноглазое чудовище, которое придумало ее насмерть напуганное воображение.
– Это я, Соня. Это всего лишь я. – Он говорил и гладил ее по голове, как маленькую девочку. – Все, не бойся. Я пришел за вами с Лидой. Соня, где Лида?..
Наверное, он уже сам понял, что случилась беда. В какой момент, Соня не знала. Он просто понял и все, вздохнул, убрал руку, отступил на шаг, повторил вопрос:
– Соня, где Лида?
– Я не знаю… Дядя Гриша, я ничего не знаю. – Ей хотелось плакать от этой своей беспомощности, от того, что она ничем не может помочь ни себе, ни ему, ни Лиде. – Она ранена. Ей нужно пить, понимаете?
Дядя Гриша ничего не ответил, он оглядывал избушку. Что он мог видеть в этом темноте? Надо снова зажечь свечу.
– У нее начался жар, и я пошла за водой. За водой и малиной. – Соня вытащила из кармана пальто колкие ветки, протянула их дяде Грише. Доказательство… – А она сказала, что я должна вернуться до темноты, иначе она пойдет меня искать.
– Она не пошла тебя искать, Соня…
Дядя Гриша сел на лежанку. Соня села рядом.
– На нее кто-то напал, – сказала шепотом. – Я пришла, а табурет… он на боку посреди избы.