Митяю снова показывали «кино». Оно не было похоже на то, которое в прошлый раз показала ему Танюшка. Это было другое «кино», которое он видел глазами Горыныча. Видеть-то видел, но пока ровным счетом ничего не понимал…
…Горыныч видел мир живых в черно-багряных красках. Митяю понадобилось какое-то время, чтобы понять и приспособиться, чтобы увидеть самому.
Черный человек жег костер. Костер был ярко-алый, злой и голодный. Черный человек кормил огонь костями. Кости пахли смрадом и смертью. Захотелось завыть, отползти подальше от этого отравленного дыма, но он остался лежать и наблюдать. Прядь черных волос огонь сожрал за мгновение, но он все равно понял, кому принадлежали волосы. Хозяйке! Хозяйке, которую он никак не мог отыскать.
Он вскочил на лапы, завыл в голос. С ветвей черных деревьев испуганно взметнулись в багряное небо черные птицы. А черный человек вздрогнул и потянулся к костру. Черный человек потянулся, а он сам в прыжке взвился в воздух, чтобы сомкнуть все свои челюсти на том, кто кормит ненасытный огонь волосами его хозяйки.
Не успел… В этом мире он не чувствовал боли. Даже, когда приходилось менять свою ипостась, ему было лишь немного… щекотно в том месте, где порванная плоть прорастала новыми костями, мышцами, шерстью. А теперь ему стало больно! Горстка пепла, что швырнул в него черный человек, ослепила, проникла под шкуру мириадами жалящих ос. Он завыл от боли, покатился по земле, пытаясь сбить с себя этих смертоносных тварей. От боли он забыл, что не может умереть.
Он скулил, когтями и зубами разрывал свою шкуру, зализывал образующиеся раны, а черный человек стоял, смотрел и улыбался острозубой нечеловеческой улыбкой. С кончиков его пальцев срывались огненные осы, но еще больше их был в пепле, что остался на месте враз догоревшего костра.
– Поразительно, – сказал черный человек, сгребая пепел в мешок. – Старые сказки, оказываются, не врут. Кто бы мог подумать, что из праха вампира и мертворожденной получится такой убийственный коктейль? Жаль, что Ирма не дожила до этого удивительно дня. Она всегда любила сказки. Кстати, ты в них тоже был, Трехголовый пес. Правда, на картинках ты выглядел не таким… жалким.
Черный человек снова усмехнулся.
– Вот и пригодился мой безумный братец. Хоть после смерти сделал что-то полезное для защиты рода. Жаль, что Курту не удалось отыскать его башку. Впрочем, говорят, вампирские черепа не горят. Вот такая анатомическая особенность…
Черный человек говорил и голыми руками сгребал убийственный пепел в мешок.
– Долгое время я не хотел верить в твое существование, Трехголовый пес. Я ведь современный человек, я за научный подход. Но факты! В прошлый раз ты оставил слишком много неоспоримых доказательств. Это оторванные головы… Брр… Ты пришел за своей хозяйкой? Догадался, что эта строптивая фройляйн может быть у меня? Или почуял? Впрочем, не важно! Хорошо, что старые легенды не врут. Плохо, что я не могу отправить тебя в ад!
Черный человек замахнулся, и рой огненных ос сорвался с кончиков его пальцев…
…Огненные осы сожрали всю его плоть. К рассвету, багряному с лиловыми сполохами, от него самого осталась лишь кучка обглоданных костей.
Он собирал себя долго и мучительно. В багровом мареве боли, оставшейся после огненных ос, не сохранилось ничего, кроме решимости. Он должен спасти хозяйку…
К стене, за которой скрылся враг, он полз на брюхе, оставляя на земле и корнях деревьев окровавленные ошметки и клочья шерсти. Он мог зарыться в сырую землю и дождаться, пока пройдет боль, а кости обрастут плотью, но хозяйке грозила опасность, и он должен был спешить, потому полз.
Добраться до стены не получилось, спрятанных под прелыми листьями ос он почуял загодя. Враг оставил их, чтобы они охраняли его дом, не пускали, причиняли боль.
Все-таки он попытался, собрал остатки сил и перепрыгнул невидимую границу. Осы настигли его в полете, впились ядовитыми жалами в глаза, делая и без того красный мир убийственно багряным, сшибая на землю то, что от него осталось.
Он пытался обползти дом врага по кругу, на ощупь. Выгрызенными, почти потерявшими чувствительность ноздрями он втягивая пахнущий землей и кровью воздух и искал прореху во вражеской обороне. Не нашел. Осы были везде. Они копошились на каменных стенах, рыли норы под опавшими листьями, кружили в воздухе.
Он уполз. Зарылся под землю, затаился, пережидая боль, терпеливо дожидаясь, когда к нему вернутся силы, зрение и нюх. Но одна его часть, не желала ждать. Эта часть была давно мертвой, ей не нужна была плоть, она почти не ощущала боли, но ощущала холодную, ни с чем несравнимую ярость. Эта часть видела мир серым, словно затянутым дымом. Она могла видеть его даже без глаз. И она смогла пересечь границу из огненных ос.
Ей тоже было больно. О, как ей было больно! Хотелось отгрызть лапу, которой она отбивалась от ос. И плоть, которая давным-давно превратилась в прах, огнем горела под истлевшей шерстью. И окружающий мир превратился во тьму, потому что осы добрались до ее глаз. Осы уничтожили почти все, но убить то, что уже и так мертво, не смогли. А она, эта часть, сумела преодолеть поставленный врагом барьер. Ей, этой части, нужно было найти укромное место и набраться сил, чтобы, когда придет время, помочь своей хозяйке…
Костяная башка разжал челюсти, и Митяй вздохнул с облегчением. Кажется, у него самого под шкурой завелись огненные осы. Он почесал плечо, а потом ласково погладил Костяную башку по черепушке, только теперь замечая, что красные огоньки в глазницах горят едва-едва различимо.
– Не набрался ты еще сил. Да, дружок? – спросил Митяй ласково. – Или это из-за нее? – Он указал на Танюшку.
Впрочем, ответ он и так уже знал. Танюшка жила и могла сопротивляться этим упыриным опытам только благодаря Костяной башке.
– А про какую такую сказку он говорил?
Костяная башка оскалился, в голове у Митяя послышался его яростный рык, такой громкий, что заложило уши.
– Эй, полегче! – Он снова погладил призрачного пса по черепушке. – Я так оглохну с тобой.
Рык прекратился, Костяная башка слабо вильнул костяным хвостом.
– Со сказками мы как-нибудь разберемся. Потом. Я сейчас другое хочу понять. Ты не можешь отсюда выйти, а остальные Горынычи, соответственно, не могут сюда войти. Так?
Костяная башка кивнул. Приятно иметь дело с умным псом. И плевать, что пес этот уже много веков как призрак.
– И вот эти… осы… – В голове снова раздался рык. Митяй поморщился от боли. – Эти осы они из пепла Клауса фон Клейста и… из сожженных Танюшкиных волос? Такой упыриный коктейль Молотова?
Костяная башка ничего не ответил. Да и как бы он ответил? С пеплом, осами и коктейлем Молотова им придется разбираться самим, когда придет время.
– Последний вопрос. А люди, простые люди могут пересекать эту границу?
Призрачный пес кивнул, улегся у Митяевых ног, красные огоньки в глазницах погасли. На мгновение Митяя обуяла паника, он подумал, что переоценил силы Костяной башки, и тот все-таки умер. Но красные огоньки вспыхнули снова. Кажется, даже чуть сильнее, чем в прошлый раз.
– Мне нужно уходить. – Сказал Митяй одновременно и Танюшке, и Костяной башке. – Вы как? Продержитесь тут до нашего прихода?
Костяная башка вздохнул, а бледные до синевы Танюшкины губы тронула едва заметная улыбка. Или показалось? Размышлять над этим Митяй не стал. Ему нужно возвращаться. И как можно скорее. Потому что до начала операции осталось меньше суток и им нужно выработать хоть какой-то план действий. По всему выходило, что Горыныч им пока не помощник. Будет хорошо, если Костяная башка продержится. Навредить живым он тоже не сможет, зато он может помочь Танюшке еще какое-то время выстоять в этой борьбе.
– Ну, я пошел! – сказал Митяй и закрыл глаза, а когда снова их открыл, в глаза уже бил свет керосиновой лампы, в его лучах легкомысленно кружили пылинки. Он проснулся. Теперь для того, чтобы переходить из одного мира в другой, ему больше были не нужны двери и анфилады комнат. Кто-то из них двоих и в самом деле становился сильнее. Может быть, Танюшка. Может быть, он сам. А может, они оба научились перелицовывать их общую реальность.
Сева охранял сон Митяя и страшно злился, когда Влас Петрович в разговоре с ним или со Стеллой неосторожно повышал голос. Тогда он шикал на этих двоих, разве что не скалился, как Горыныч. Они виновато улыбались, переходили на шепот, а он снова устремлял взгляд на Митяя, стараясь по движению глазных яблок угадать, что именно тому сейчас снится. Сторожил, охранял, а все равно упустил тот момент, когда Митяй проснулся. Кажется, отвел взгляд всего на мгновение, а тот уже открыл глаза, сел.
– Ну что?! – спросил Сева, страстно ожидая и боясь услышать ответ. – Ты ее видел?
– Проснулся? – К Митяю подошел Влас Петрович, а следом и Стелла.
Стелла ничего не знала про эту… особенность Митяя. Сева задумался. И как он теперь станет рассказывать? Может быть, попросить дамочку выйти? Из собственной комнаты? По прихоти каких-то пацанов?
Решить эту дилемму Сева не успел. В дверь тихонько поскреблись. Все они разом вздрогнули. Стелла вопросительно посмотрела на Власа Петровича, тот приложил палец к губам, давая им всем понять, что необходима тишина, а Стелле кивнул. Она улыбнулась в ответ, на цыпочках прошла к двери. Сева глянул на настенные часы. Пятый час утра, рановато для гостей. Если только…
– Кто там? – спросила Стелла сонным голосом. Все-таки актрисой она была хорошей. Сева понял это тогда, когда наблюдал, как Стелла учит Власа Петровича правильно двигаться.
Наверное, ей что-то ответили, просто они не расслышали. Как бы то ни было, а Стелла распахнула дверь, впуская в квартиру дядю Гришу и Соню. Оба они выглядели смертельно уставшими, а Соня еще и клацала зубами то ли от холода, то ли от чего-то еще.
Митяй сорвался с места, стоило ему лишь увидеть этих двоих. Отца он обнял порывисто, не стесняясь своей радости, а Соню… А на Соню он просто смотрел и хмурился. Любой другой подумал бы, что Митяй на что-то за нее злится. Но Сева не был другим, он был его единственным другом, и понимал – не злится, просто не знает, какие слова подобрать.