…В первый момент показалось, что Лидия парит в воздухе, но это только в первый момент, а потом он увидел все так ярко и так отчетливо, что стало больно глазам. Она не парила, она висела, привязанная за руки к вмурованному в потолок крюку. Наверное, когда-то давно, на крюк этот купец вешал окорок, а Вольф повесил Лидию. Повесил так, чтобы посиневшие от холода пальцы ее стоп только-только касались земляного пола. Чтобы руки в суставах были выкручены до предела. Чтобы больно было каждую секунду, каждое мгновение… До самой смерти…
Наверное, он снова зарычал. На сей раз не от голода. Слава богу, не от голода! Он зарычал от ярости! И рыком своим потревожил ее хрупкое равновесие. Лидия дернулась, снова застонала. По ее шее прямо за ворот разорванной блузы стекал тонкий ручеек крови. Стекал из прокушенной вены, марая белый хлопок ярко-алым. Пахло вкусно, дурманно и пьяняще. И оставленная чужими клыками рана, казалась приглашением на пир.
Он шел медленно-медленно. Не шел, а крался, как дикий зверь. Он не смотрел ни на изможденное лицо, ни на острые ключицы, ни на виднеющуюся в прорехах блузы грудь. Он смотрел только на шею. Ничего не мог с собой поделать. С этой тварью внутри себя.
Он бы не устоял, не сдюжил в этой борьбе, если бы Лида не открыла вдруг глаза. А она открыла, посмотрела ясным, незамутненным мукой взглядом и улыбнулась ему разбитым ртом.
– Ты нашел меня.
– Я нашел тебя.
Под этим ясным взглядом его отпустило, откатилась черная ненасытная волна. Надолго ли? Григорий не знал, он знал только одно – нужно спешить! Нужно до последней капельки использовать этот невиданный фарт.
Прежде чем приблизиться к Лидии, он провел языком по клыкам. Не было клыков, спрятались. Вот и хорошо.
Походным ножом он в один замах перерезал веревку, на лету поймал Лидию, прижал к себе, застонал от радости и отчаяния.
– Все будет хорошо, Лидочка. – Говорить нужно было хоть что-нибудь. Просто, чтобы она его слышала, чтобы понимала, что это не сон и не бред, что это все на самом деле. – Я пришел за тобой.
Прядь ее волос щекотала щеку. Приятное чувство, почти забытое, ускользающее.
– Гриша… – Она снова открыла глаза, всмотрелась в его лицо. Что увидела? – Гриша, он не человек, – сказала шепотом и беззвучно заплакала…
Он уже и сам знал, что Вольф не человек. Они искали четвертого упыря. Вот и нашли.
– Я знаю. – Пальцем он стер слезинку с ее щеки. – Я его убью. Обещаю. Слышишь ты меня, Лида? Я убью этого упыря!
Она не слышала. Она потеряла сознание. Наверное, это и к лучшему, потому что сейчас, чтобы выбраться из погреба самому и вытащить ее, Григорию нужен поток и все те силы, которые может дать ему его не-человеческая суть.
Выбрался. Вынес Лидию в бальный зал, положил в центре на пол, не выходя из потока, не ослабляя себя ненужными сейчас человеческими чувствами, осмотрел с ног до головы, изучил раны, оценил кровопотерю. Да, теперь он так тоже умел.
Вольф играл. Играл, когда был человеком. Играл, когда стал упырем. Те же живые игрушки, другие возможности. Сколько бы ей осталось, если бы Григорий ее не нашел? День-два? Научился ли Вольф контролировать свой голод? Или не стремился к контролю? Когда ты почти всесилен и почти бессмертен, зачем думать о поломанных, выпитых до самого дна игрушках? Но Лидия была не простой игрушкой, Лидия его зацепила. Наверное, еще тогда, в пыточных застенках. Чем зацепила, Григорий не хотел знать. Наверняка он знал только одно – Вольфу не жить. Он сделает все возможное, он костьми ляжет, чтобы стереть с лица земли эту нежить. Но сначала Лидия! Лидии нужна медицинская помощь. А еще ей нужно оказаться как можно дальше от него. Оказаться до того, как он окончательно утратит контроль над зверем внутри себя.
В щели между ставнями уже пробивался не призрачный, а самый настоящий свет. Рассвет перешел в полноценное утро, таящее в себе множество опасностей и для него, и для Лиды. Поэтому нужно спешить, управиться, пока силен утренний туман, а горожане еще не выбрались из своих теплых постелей. Значит, снова поток, потому что по-другому никак. Потому что нет у него достаточных сил и достаточной скорости. И снова риск. Риск не справиться с самим собой, риск причинить вред Лидии.
– Разберемся, – сказал он зло и одним движением оторвал кусок от подола Лидиной юбки. – Видишь, как оно? Сначала ты меня перевязывала, а теперь я тебя.
Руки предательски дрожали, когда он обматывал свой импровизированный бинт вокруг Лидиной шеи. Дрожали они, и когда он осторожно стирал кровь с ее разбитых губ. Захотелось поцеловать. Впиться долгим, голодным поцелуем в этот окровавленный рот. Пришлось отшатнуться, сунуть в зубы последнюю папиросу, чиркнуть спичкой. Запах табака слегка приглушил все остальные запахи: и лесных трав, и крови, и Вольфовского одеколона, запутавшегося в распущенных Лидиных волосах. Вольф любил волосы, за волосы было так хорошо ухватиться…
– Разберемся, – прорычал Григорий, подхватывая Лидию на руки и прижимая к себе. – Я все исправ…
Поток заглушил его слова, подхватил, понес на своих холодных крыльях прочь от купеческого дома с безвкусной лепниной и пыточным подвалом.
Наверное, им снова повезло: к завесе из тумана прибавился дождь, прогнавший с улицы случайных прохожих. Как бы то ни было, но до дома Тимофея Ивановича Григорию удалось добраться незамеченным. Лохматая собачонка с привычным лаем бросилась ему под ноги, и Григорий едва успел выпасть из потока. Если бы не успел, убил бы собачонку одним лишь движением ноги, а так только шуганул, отшвырнул в сторону с тихой руганью. Собачонка обиженно заскулила, отползла к будке, а Григорий уже колотил кулаком в дверь.
Не открывали долго. Так долго, что он уже успел испугаться, что доктора нет дома. Причина, по которой он мог отсутствовать, пугала не меньше. Не было в нынешних обстоятельствах хороших причин. Но волнения оказались напрасными, вскоре Григорий услышал медленные шаркающие шаги.
– Кто там? – послышался скрипучий стариковский голос.
– Тимофей Иванович, откройте! Это я, Григорий! Мне срочно нужна ваша помощь!
Открыли тоже не сразу. Наверное, доктор колебался, взвешивал все «за» и «против», но наконец решился. Дверь медленно приоткрылась, в образовавшейся щели блеснули стекла очков.
– Это и правда вы, молодой человек? – спросил доктор. – А кто с вами?
– Лидия. Вы помните Лидию, Тимофей Иванович?
Старик ничего не ответил, вместо этого охнул, широко распахнул дверь, велел:
– Несите ее в дом!
Дальше было легко. Наверное, потому, что Григорий не участвовал в этом самом «дальше». Его нынешних знаний хватало, чтобы понять, что жизни Лидии ничто не угрожает. Не будет угрожать, если он окажется как можно дальше от нее. С остальным справится Тимофей Иванович.
– Откуда? – спросил старик, стаскивая повязку с Лидиной шеи. – Что за чертовщина, Григорий?
Он бы ответил, если бы был уверен, что доктор поверит, но уверенности не было, поэтому он просто ушел. Его не оказалось в комнате, когда Тимофей Иванович обернулся. В этот момент его не было даже во дворе. Он брел по улице, глупо надеясь, что холодный дождь погасит полыхающий внутри пожар. Наверное, поэтому, из-за душевного раздрая, он и попался.
Два фрица, одна овчарка. Маленький осколок карательного отряда. Фрицы насквозь мокрые и оттого злые. Овчарка просто злая.
Ему велели остановиться, уперев стволы автоматов в живот. У него потребовали документы. Документы, которых у него не было. И когда выяснилось, что документов нет, ударили прикладом по лицу. Просто от злости, не из-за каких-то там подозрений.
Клыки прорвали десну в тот самый момент, когда рот наполнился кровью и крошевом из выбитых зубов. Григорий сложился пополам, а когда разогнулся, это был уже не он.
Ему бы хватило и одного фрица. За глаза бы хватило. Но ярость, но воспоминания о том, что эти гады сделали с партизанским отрядом, что могли сделать с Лидой, лишили его остатков человечности. А еще голод. Тот самый голод, который он всеми силами старался заглушить ради Лидии. Голод вырвался наружу вместе с красноглазой тварью. Обоим хотелось крови, а Григорию хотелось мести. Поэтому, когда голод утих, а красноглазая тварь убралась в темные глубины его души, он вытер окровавленный рот, прошелся кончиком языка по щербине, которая осталась от выбитого зуба, и вытащил из-за голенища нож.
Они не сопротивлялись – эти фрицы. Они таращились на него пустыми, бездумными взглядами и улыбались. А ему нужно было скрыть следы. И следы своего преступления, и следы своих клыков на их шеях.
Сарай, за который его завели, чтобы убить, стоял наособицу. Хлипкая дверь, но крепкий замок, расправиться с которым получилось в два счета. Мертвых фрицев Григорий закидал прелой прошлогодней соломой. Если повезет, в ближайшие сутки их не найдут. А если совсем повезет, в ближайшие сутки всем этим гадам станет не до того.
Овчарка ждала снаружи. Лежала, распластавшись на земле, скулила.
– Вон пошла, – прохрипел Григорий до того, как его вырвало. Подумалось, что второй фриц явно был лишний. Весело так подумалось, с сумасшедшинкой. А кто он, если не сумасшедший? Разве нормальные люди пьют кровь? Разве у нормальных отрастают выбитые зубы? А они отрастали! Час-другой – и челюсть у него будет краше прежней. И клыки исчезли. Видать, за ненадобностью. Вот такая он нынче удивительная зверюшка. Едва ли не удивительнее Горыныча. Кровожадностью так точно сравнялись.
Григорий выпрямился, утер лицо краем шарфа, поднял воротник пальто, огляделся. Мир снова сделался ярким и прорисованным. Даже без потока. Теперь он понимал Клауса фон Клейста, который не сумел вовремя остановиться. Кровь давала ощущение всесилия, всесилие порождало беспечность и снова сумасшествие. Замкнутый круг из нечеловеческих возможностей и человеческих страданий.
Григорий прислушался к себе. Было ли в нем место страданиям? Не было! Даже угрызений совести он в себе не нашел! Око за око, зуб за зуб. Причем, в буквальном смысле. Его бы убили, забили прикладами до смерти, а под конец пустили бы пулю в лоб. Из милосердия. Вот такое у них было милосердие. Он сделал свой выбор. Да, он не пошел против своей нечеловеческой сути сейчас, но он сдержал внутреннего зверя, когда был рядом с Лидией. Дважды сдержал, если уж начистоту. В партизанском отряде, когда, считай, выкарабкивался с того света. И в подвале Вольфа, когда доставал с того света ее. Что это, как не проявление человечности? Что это, как не идеальный баланс между добром и злом? Там – добро, тут – зло, а он где-то посередке с гудящей точно с похмелья головой и трясущимися руками. Он и чувствовал себя сейчас, словно с перепоя. Пресыщенным. Словечко-то какое! И откуда только взялось? Наверное, из тех книжек, которые он любил украдкой почитывать. Может у Конана Дойла позаимствовал, а может у самого Федора Михайловича. Хотя, сказать по правде, Конан Дойл нравился ему больше.