ти и узлы стальных мышц. Шерсть покрывала его тело лишь местами, а на хребте выступали острые, как шипы, позвонки. Но в этом Горыныче уже была сила. Та самая сила, которой так недоставало им, простым смертным, чтобы справиться с упырем. А еще в нем была ярость и неуемное желание рвать врага на куски.
Именно эту силу и эту ярость почувствовал Вольф. Именно эта сила и эта ярость заставили его отступать. В его взгляде был страх, но не было удивления. Наверное, он знал, кто такой Горыныч. Узнал от своего хозяина-кровопийцы.
А дверь, ударившись о стену, сначала захлопнулась, а потом снова распахнулась. Увидев на пороге Севу, Митяй почти не удивился. Разучился он в последнее время удивляться. Но обрадовался! Как родному обрадовался!
– Здорово, блондинчик. – Хотелось крикнуть, но получилось лишь прохрипеть. – Какими судьбами?
Сева ничего не ответил. По узкому проходу между Горынычем и стеной он пробирался к лежащей на полу Лидии, с поразительной ловкостью уворачиваясь от мечущегося из стороны в сторону черного хвоста.
– Ну, как скажешь! – Митяй бросился к оторопевшей Соне, дернул ее за руку, одновременно прижимая к себе и выталкивая вслед за Севой и Лидией сначала в предбанник, а потом и в темноту ночи.
…Они стояли в нескольких метрах от бани, наблюдая за сумасшедшей пляской теней в крошечном оконце, вслушиваясь в тихий рык и громкие, полные отчаяния и ужаса вопли.
Все закончилось быстро. В наступившей тишине даже собственное дыхание казалось оглушительным. Митяй прижимал к себе Соню, гладил по волосам и поверх ее макушки наблюдал, как из бани выскальзывает черная трехголовая тень. Горыныч вышел под свет полной луны, зыркнул на них тремя парами красных глаз и встряхнулся, как выбравшаяся из воды собака. Вот только с шерсти Горыныча во все стороны полетела не вода. Совсем не вода.
– Тебе бы искупаться, друг, – сказал Митяй, одной рукой гладя затаившуюся Соню по макушке, а второй, поломанной, Горыныча по Костяной башке. – Тут и речка есть поблизости. Ты бы сходил, а?
Костяная башка легонько сжал в челюстях его распухшее, потерявшее чувствительность запястье, замер. Рука тут же онемела до самого локтя.
– Это ты меня лечишь? – спросил Митяй шепотом.
Костяная башка ничего не ответил, разжал челюсти. Через мгновение Горыныч слился с темнотой. Наверное, решил послушаться совета и искупаться. Кстати, выглядел он не в пример лучше, чем тогда, в Митяевом сне. И даже лучше себя пятиминутной давности.
– Шерсти, вроде, стало больше, – пробормотал Митяй себе под нос, с неохотой отстраняя от себя Соню.
– Что? – спросила она тихим, каким-то сонным голосом.
– Говорю, не умеешь ты держать слово, – Митяй поцеловал ее в макушку и только потом решительно и окончательно отстранился. – Сева, как Лидия? Жива?
– Жива. – Сева присел на корточки перед лежащей на земле Лидией. – Только без сознания, мне кажется.
– Соня, побудь с ней, – попросил Митяй.
Она уже присела перед Лидией, осторожно положила ее голову себе на колени.
– Дышит, – сказала шепотом. – Но ей нужно в тепло.
– Сделаем, – пообещал Митяй. – Вот сейчас только убедимся кое в чем и все решим.
Она не стала спрашивать, в чем они собираются убеждаться, она обняла Лидию за плечи, прижала к себе и закрыла глаза.
В баню они с Севой входили не без опаски, хоть и понимали, что после Горыныча бояться им тут нечего.
– Это что? – спросил Сева сдавленным шепотом. Он смотрел прямо перед собой, желваки под его побледневшей кожей ходили ходуном.
– Это декапитация, – ответил Митяй и дернул друга за рукав. – Пойдем отсюда. Времени в обрез…
Мучала ли Севу совесть, когда он окраинами и огородами пробирался к Гремучей лощине? Мучала! Но поделать с собой он все равно ничего не мог. Каждый из них сделал свой выбор. У каждого был собственный долг и собственная боль. Но до чего ж погано было на душе!
Из города он вышел быстро. До лощины добирался почти бегом. Шел по дороге, прячась в придорожных зарослях, как только слышал звук мотора. Когда оказался у стен Гремучего ручья, уже стемнело. Соваться к воротам Сева даже не стал, издалека видел, что там полно охраны. Двинулся вдоль стены на безопасном расстоянии. Нет, он не думал, что в окрестностях усадьбы все еще бродят упыри, просто не хотел попадаться на глаза фрицам. Возникла мысль забраться на какое-нибудь высокое дерево, глянуть, что там делается на территории. Сева уже почти решился, даже дерево присмотрел, но не успел.
Земля под ногами вдруг зашевелилась. В первое мгновение он подумал, что попал в какую-то ловушку, припорошенную прошлогодними листьями яму. Но земля шевелилась… Тут же на память пришли разговоры о том, как упыри выбираются на свет божий из своих могил. Вот на что это было похоже!
Сева отпрыгнул в сторону, поудобнее перехватил осиновый кол, приготовился отбиваться. Или нападать. Это уж как повезет.
Лунного света хватало, чтобы видеть происходящее если не в деталях, то достаточно четко. В кромешной темноте, наверное, его нервы сдали бы быстрее, но он мог видеть…
В том месте, куда он всего пару секунд назад ступил ногой, сейчас что-то происходило. Побуревшие, слежавшиеся за зиму листья вдруг взметнулись в воздух фонтаном. Сева отступил еще на два шага, занес кол для удара, но из образовавшейся ямы, показалась не скрюченная упыриная рука, а черная когтистая лапа. Сначала одна, потом вторая. На поверхность из-под земли выбирался зверь. И Сева догадывался, какой именно.
Митяй не соврал, когда рассказывал, как плохо нынче выглядит Горыныч, как мало от него осталось после нападения того, что казалось Горынычу огненными осами. Кожа, кости, жгуты мышц и сухожилий, клочья шерсти. Шерсть по большей части была на двух собачьих мордах и немного на лапах. Все остальное представляло с собой одновременно жалкое и пугающее зрелище.
Темный пес выбрался из своей норы, беззвучно ощерился. Сева снова попятился. Кто его знает, что осталось у Горыныча от воспоминаний? Может вообще ничего не осталось.
Горыныч потянулся. Хрустнули кости. Или не кости, а мышцы? Но звук был мерзкий, словно бы кого-то рвали по живому. Только вот не по живому, а по мертвому. Две головы повернулись к Севе, третья костяная осталась безвольно висеть на шейных позвонках. И огонь в черных глазницах не горел. Не потому ли, что Костяная башка был сейчас не здесь, а рядом с Танюшкой?
– Горыныч, это я, – сказал Сева шепотом. – Помнишь меня?
Горыныч помнил. Все еще скалясь, принюхиваясь, неуверенно припадая на передние лапы, оглядываясь по сторонам и нервно сшибая хвостом тонкие деревца, он двинулся к Севе. Сева решил не отступать. Да и куда ты денешься от Темного пса?
– Хреново выглядишь, – сказал он и протянул руку.
Без руки он мог остаться в считанные мгновения. Без руки и без головы, если уж на то пошло. Может, потому и струсил, зажмурился?
Мгновения тянулись одно за другим, а рука и голова оставались на месте. Разве что ладонь опалило холодом. Так всегда бывало, когда Горыныч оказывался слишком близко. Сева открыл глаза.
Он не ошибся, Горыныч был близко, так близко, что их разделяло всего несколько сантиметров. Темный пес щурился двумя парами красных глаз, а Сева вдруг подумал, что свет этих глаз уже не такой яркий, как раньше. Поубавилось света. И жизни тоже поубавилось, если тут вообще уместно говорить про жизнь.
– Ты как? – Сева осторожно погладил Горыныча по средней голове. У Митяя в любимчиках была Костяная башка, а ему вот нравилась средняя.
Горыныч оскалился, тихонько заворчал. Шерсть под ладонью Севы была холодной и колючей, как покрытая инеем сосновая ветка.
– А я вот пришел за твоей хозяйкой. Ты же помнишь Танюшку?
Глупый вопрос. Если Горыныч помнил его, то уж свою хозяйку точно не забыл.
– Я знаю, что тебе туда хода нет. – Сева убрал руку. – Но я могу попробовать. Как думаешь?
Он в самом деле ждал от Горыныча если не ответа, то хотя бы какого-то знака. Пусть трехглавый пес не может помочь им на территории поместья, но здесь, в Гремучей лощине, его помощь может оказаться неоценимой.
Вот только не последовало ни ответа, ни знака. Горыныч стоял недвижимый, смотрел прямо перед собой. Сейчас он как никогда походил на диковинное чучело – плод трудов и фантазий сумасшедшего таксидермиста. Что же им теперь делать? Какой теперь от Горыныча толк?
Сева уже начал терять терпение, когда костяная голова Горыныча вдруг дернулась и уставилась на него красными глазами.
– С возвращением, Костяная башка, – сказал он и криво усмехнулся. – Ты же здесь? Есть кто в домике?
В домике точно кто-то был, потому что Костяная башка клацнул челюстями. То ли угрожающе, то ли предупреждающе.
– Что? – спросил Сева. – Что ты хочешь мне сказать?
Если Горыныч и хотел ему что-то сказать, то не совсем понимал, как это сделать. С Митяем у него, наверное, получилось бы проще, но Митяя здесь не наблюдалось, а у самого Севы не было времени.
– Мне пора, – сказал он после недолгих колебаний. – Не знаю, какие у тебя планы, но мне пора к Танюшке. Еще увидимся.
Он попытался обойти Горыныча, но тот не позволил. На запястье Севы крепко, но пока еще не больно сомкнулись челюсти Костяной башки, а две другие головы угрожающе заворчали. Наверное, это что-то значило. Жаль, что Сева не мог понять, что именно.
– Чего ты хочешь? – спросил он, не пытаясь высвободить руку, которая уже до плеча онемела от холода. – Я что-то должен сделать?
Две собачьи головы синхронно кивнули. Свет в глазницах Костяной башки вдруг на мгновение погас, а потом снова вспыхнул. Вспыхнул, погас… Вспыхнул, погас…
Это было странно и неуловимо знакомо. Сева замер, стараясь понять, откуда это удивительное чувство дежавю.
А огоньки в глазницах Костяной башки продолжали мигать. И в мигании этом четко прослеживалась какая-то система. Что это за система, Сева понял спустя мгновение. Азбука Морзе – вот что это было! Костяная башка пытался передать ему сообщение. Нет, не Костяная башка, а Танюшка! Это она пробивалась из своего темного мира в мир Севы вот таким неожиданным и странным способом. Кружки по Морзянке были в каждом городе и едва ли не в каждом поселке. Каждая вторая девочка мечтала стать если не сестрой милосердия, то радисткой. Ну а Сева… Севе просто нравилось изучать все новое. Говорил ли он об этом Танюшке? Он не помнил. Возможно, с ее стороны эта попытка была всего лишь жестом отчаяния.